Сфинкс
Шрифт:
Жарский явился около полудня, а Мамонич, почувствовав необходимость присутствовать при торгах, поторопился туда тоже, зная, что Ян, раньше слишком дорого оценивший картины, теперь готов отдать их за бесценок.
— Прежде всего сочтемся, — сказал старик и, достав красный бумажник, выписал мелом все долги, которые достигли уже трех тысяч, добавил к ним проценты, небольшие правда, но старательно подсчитанные понедельно.
— Адониса, — сказал он, — я оцениваю в сто червонцев, ей Богу, это хорошая цена.
—
— О, нет! — подхватил Тит, — если б ты так сделал, пользуясь положением Яна, то знаешь, старый, я бы тебя убил. Что слишком, то слишком. Дашь полтораста. За остальной долг сосчитаем твой портрет, а за другие картины уплатишь наличными.
— А, оставь меня в покое! У меня нет наличных! — воскликнул Жарский. — Три тысячи — это мой двухгодичный доход.
— Стой, старый друг, не обманывай себя. Ты, должно быть, чертовски потерял память. У епископа ты имеешь капитал…
Жарский заскрежетал зубами.
— Что имею, то имею! Это мое, это досталось тяжелым трудом! Считать незачем.
— Жарсик! Милый! — шепнул Мамонич, уводя его в сторону, — если будешь слишком растовщичествовать, ей Богу, все расскажу бригадирше.
Жарский взглянул на Яна и пожал Титу руку, упрашивая его помолчать.
Ведь старик, несмотря на возраст, был влюблен! Он стыдился своего увлечения, остатки волос вырывал с отчаяния, а не мог взять себя в руки. Красивая вдова бригадира Веймича была божеством старика, а это божество, отчасти за счет Жарского, вело состоятельную жизнь и сияло в нарядах.
Поговаривали, что Жарский одевал, а другие раздевали, но чего не говорят? Словом, старик боялся бригадирши, которая обращалась с ним надменно, безжалостно и, принимая от него подарки, иногда ругала вместо благодарности.
Упоминание о бригадирше весьма упростило дело. Ворча, Жарский согласился относительно Адониса и своего портрета, но большие картины не хотел уже приобретать. Напрасно Мамонич его сманивал, подговаривал — не помогло.
— Что мне дашь? — воскликнул в отчаянии Ян, прижатый необходимостью. — Не скрою, у меня долги, я должен просить тебя! Покупай!
— Все как есть, — медленно спросил Жарский, — не исключая Сивиллы, каштелянши?
— О! Не исключая! — живо добавил Мамонич. — Я хотел ее оставить! — шепнул робко Ян.
— Зачем? — строго взглянул на него Тит, заметив впервые, что Ягуся голубыми глазами не вполне стерла воспоминание о черных. — Не исключая ее! Что дашь?
— Но прежде всего, у меня нет свободных денег, разве возьму в долг.
— Возьми.
— И проценты уплачу, трудно купить.
— Что дашь?
— Осталось пять штук? Тысячу золотых.
— Две тысячи.
— Немыслимо!
— Полторы тысячи, — сказал Ян, чуть ли не умоляя.
— Ну! Тысяча двести и оставьте меня в покое! — сказал старик, взяв палку и шляпу.
— Согласен, — ответил Ян,
— Я иду за деньгами, а ты пришли людей за картинами! — воскликнул Мамонич.
Ян убежал к Ягусе. Утешая ее и скрывая правду, он сказал лишь, что продал картины, что имеет деньги, что вечером купит люльку. У Ягуси уже начинались схватки, она молча пожала ему руку и с той ангельской нежностью, на какую способны только женщины, скрыла свои мучения, чтобы Ян не был их свидетелем; она услала его из дому, хотя чувствовала, насколько ей было бы легче, если б он присутствовал. Со страхом, с дрожью она простилась с ним поцелуем.
Весь вечер прошел в расчетах с кредиторами, в делах и беготне. Между тем Ягуся стонала, мучилась и после шестичасовых схваток еле живая родила ребенка, встретившего свет как всегда плачем. Когда вспотевший Ян входил в комнату, не подозревая ни о чем, ему сказали: "Тише, тише!"
Он проскользнул в комнату с опущенными шторами и увидя Ягусю бледную, в кровати, смотрящую на красного малютку, уже в пеленках после купания, который открывал рот и щурил глазки.
Кто решится описать подобные сцены?
Ян был счастлив и очень жалок: он стал отцом как раз тогда, когда сознал свое бессилие заработать для себя и дорогих ему существ. Дни проводил у кровати, не в силах оторваться от жены и ребенка; время уходило, деньги скоро иссякли, работы никакой не было.
Мамонич ходил сам не свой, молча, пригорюнившись, в отчаянии.
После двух недель, когда Ягуся начинала уже прогуливаться, Ян побежал искать работу. Забежал к Мручкевичу, но здесь встретился лишь с вежливым издевательством. Не зная, что делать, направился к Перли.
На лестнице его встретила Розина, веселая, напевающая и разодетая, как главный алтарь в праздник.
— А! Добрый вечер! Кажется, мужа нет. Чего вы от него хотите?
— От него? Может быть, дал бы мне какую-нибудь работу?
— Как! У вас не хватает?
— Давно уже нет никакой!
— Мой муж собирается писать капуцинский костел в ***. Слава Богу! Буду по крайней мере на время свободна от этого грубияна! Если б вы захотели когда навестить…
— А! Пани! У меня нет минуты свободной!
— А работы нет? — спросила женщина.
— Жена, ребенок…
Розина взглянула на его печальное лицо и с искренним сочувствием воскликнула:
— Действительно, у вас таки ничего нет, как говорят?
— Нет! Даже надежды!
— Это странно! Перли завален картинами, едва может поспеть. Но он, о! Я его знаю! Он ни с кем не поделится, он жаден! Представьте себе, что он жалеет даже для меня, собственной жены!
Дошли до дверей. Здесь к удивлению Розины нашли Перли. Она оставила Яна и побежала к себе, оставляя их одних.