Сгинь!
Шрифт:
– Но я не вешал объявления, – растерянно сказал узбек и опустил нащипанную зелень в ведерко с водой.
Укроп так и остался в Ольгиных руках. Не вырывать же.
– А надо бы! – донесся низкий, с хрипотцой женский голос из-за прилавка.
Следом за голосом (сначала раскаты, потом – молнии) показалась миниатюрная узбечка с огромным животом. Беременный живот же не влияет на миниатюрность женщины? Особенно если он растет, а остальное тело – нет. Черные блестящие волосы стянуты в две тугие длинные косы, голова повязана платком, на темное платье в пол накинута жилетка, похожая на ободранного кота. Того и гляди мяукнет.
Узбечка сложила руки на груди,
– Тибэ эт работ нужна?
А у нее акцент заметный.
Ольга кивнула. Она немного робела перед беременной, как перед старшей родственницей, хотя на вид узбечка была Ольге ровесницей.
– Знащит, так. Эт-о Шавкат, – беременная ткнула пальцем в продавца. – Он мой муш. Понила? Муш.
Она дождалась, пока Ольга опять кивнет, лишь после этого продолжила:
– На муша моиго не смотри.
Ольга отвернулась от Шавката.
Узбечка ухмыльнулась:
– Та не в том смысле. Как на мущину не смотри. В остальном смотри. Можна-можна. Меня Гульнора зовут. Тибэ можна Гуля звать. Минэ рожать скоро, не могу уже тут сидеть. Надо замену минэ. Шавкат обычно по складам туда-сюда, а я тут сижу, продаю. Но сейчас совсем плоха минэ. Надо каждый день тут быть, в девять приходить, в восемь уходить. По деньге договоримся. Согласна?
– Согласна, – сказала Ольга к немалому удивлению Шавката и его жены.
Странная женщина: не торгуется, не узнает условия, не интересуется размером зарплаты, не спрашивает, белая ли та. А та и не белая, а та в конверте, но потенциальной сотруднице на это плевать.
– Ну завтра и выходи, – предложила Гульнора. – Ты где живешь?
– Пока нигде, – стыдливо ответила Ольга.
– Как так? – удивился Шавкат. – Не может человек жить нигде.
– Я не местная, – пояснила женщина. – Вот только что в ваш город приехала, с поезда сюда, работу ищу. А могу я прям тут ночевать?
Ольга кивнула в сторону прилавка.
Что, прям посреди капусты надумала улечься? Шавкат с Гулей переглянулись. Секунды три, не больше, смотрели друг на друга муж с женой, а все сумели взглядами сказать: и то, что можно эту странную женщину к себе приютить. Кровать есть, еда есть. Да она такая худая, что явно много не съест. Что можно за еду и кров взыскивать с Ольгиной зарплаты сколько угодно, хоть всю сумму, что получают они почти бесплатную рабочую силу, а от такого подарка никто не отказывается.
Ольгу тоже все устроило.
Оказалось, что Гуля и Шавкат – счастливые родители семерых детей, ждут восьмого.
– Малчик будет, – гордо сообщила Гульнора Ольге. – Богатыр! Баходир назовем.
Таких богатырей у них было уже трое, и четыре девочки. Счет вот-вот сравняется.
Зухра, Алтынгуль, Соня, Дильфуза, Бахтияр, Фархад, Мансур – сложно Ольге запомнить имена детей Гули и Шавката. Не стоит и пытаться. Можно лишь обратить внимание на младшего, Мансура, ему три с половиной. Пухлощекий и все еще неуклюжий, все еще малыш, хотя к этому возрасту большинство детей уже израстается, вытягивается, расстается с младенческими округлостями. Мальчик то и дело падал, спотыкаясь на ровном месте, бился головой о дверные косяки, задевал руками и ногами мебель, на теле оставались синяки. Старшая дочка, Зухра, вторая мама всех остальных детей Гульноры, за каждое падение шлепала Мансура в довесок, отчего мальчика становилось неизмеримо жалко.
Ольга сразу стала главной утешительницей младшего. После каждого удара или падения она неслась к нему, усаживала на руки, дула на ушибленное место, целовала в
– У собачки боли, у кошечки боли, у Мансурчика не боли.
Зухра, наблюдая за этой неприятной сценой, хмурила брови: чужачка отнимает у нее брата?
Вскоре Мансур перебрался к Ольге на кровать, чем вызвал полное негодование старшей сестры. Ведь раньше он спал с ней! У этой посторонней кровать и у?же, и жестче, и стоит прям у двери. Не то что у Зухры: постель широкая, перина мягкая, одеяло большое верблюжье, и недалеко от окна, но так, чтобы солнце поутру в глаз не светило и чтоб сквозняк не продул. Идеальное расположение! А Мансур от него отказался. Предатель!
Когда Ольга уходила на рынок, Зухра нарочно не обращала внимания на младшего брата. Ставила для него еду, брала на прогулку, укладывала спать – все это нужно было делать, иначе влетит от родителей, но никто не обязывал при этом играть, шутить, веселиться с Мансуром. И даже разговаривать с ним необязательно.
Но от этого мальчик еще больше привязался к чужой тете.
Иногда, утешая Мансура, Ольга закрывала глаза и представляла, что обнимает своего Степку. Сначала пыталась вдыхать его макушку, но узбекский мальчик пах иначе. От Ольгиного сына исходил аромат овсяной каши, аромат же Мансура был острый, словно перченый. Любопытный и даже приятный запах, но не родной. Зато по ночам так легко представлять, что это не Мансур – Степа жмется к ее животу, запрокидывает на нее маленькие ножки, в полудреме гладит ее руку, чтобы успокоиться, пытается расковырять мелкие болячки на ее теле. Это от Степана она прогоняет ночные кошмары, это сыну она шепчет на ухо:
– Все хорошо. Мамочка рядом.
Проработав некоторое время на рынке, Ольга начала одеваться как Гульнора – длинные широкие платья, прячущие фигуру, мохнатая жилетка из неизвестного зверя, темная косынка на голове.
Местные шептались, да что там шептались – нагло судачили о новой продавщице. Вот невиданное дело: узбеки русскую наняли!
Все законы жизни в Н-ске были попраны.
Одна бабуля – кудрявая шапка сиреневых волос, шерстяная юбка, трясущиеся руки, – щелкнув вставной челюстью, спросила у Ольги:
– И тебе не стыдно?
Та не поняла:
– Что не стыдно?
Ольга принялась осматривать яблоки, которые только что взвесила для старушки, – не положила ли червивого.
– Не стыдно на чурок работать?
Ольга нервно оглянулась – не слышал ли этого Шавкат, но тот отправился в машину за ящиком огурцов. Не слышал. Хорошо. Всегда неловко, когда при тебе других обзывают: какое-то чувство вины за то, что ты эти черные слова выслушиваешь.
– Сами вы – чурка! – в сердцах выпалила Ольга и свалила яблоки обратно в лоток, а целлофановый пакет из-под них на пол бросила и ногой прихлопнула.
Недовольная старуха побрела через весь рынок, без остановки ругая и Ольгу, и Шавката с Гулей, и их яблоки, разнося по рядам весть, что эта безумная не только к узбекам работать устроилась, так еще и защищает их, нахалка какая. И как таких только свет носит?!
Впрочем, такие истории только на руку владельцам. Горожанам было любопытно посмотреть на безумную женщину, что «кланяется в ноги узбекам», поэтому все тащились к Шавкатову прилавку. А так как тот находился в самом конце рынка и овощного ряда, сделать вид, что мимо шел, а самому скосить любопытные глаза на Ольгу, не получалось. Приходилось подходить, интересоваться овощами да фруктами и, чтобы уж точно не попасться на своем любопытстве, что-нибудь купить – хоть яблочко, хоть пучок петрушки.