Ш-ш-а...
Шрифт:
– Я уже пробовал.
– Ничего ты не пробовал. В глубине души еще не наплевал. Например, сейчас думаешь, будто вывел меня из себя, а на самом деле просто побаиваешься. Это я вывел тебя из себя. Почему? Потому что ты почти первый, кого я в жизни встретил и сумел вывести из себя. С одной стороны, мы птицы одного полета, а с другой – нет. Бей врага его же оружием. Бьюсь об заклад, твое оружие всегда обращается против тебя.
– Почему?
– Потому что игра жульническая. Мошенническая игра. Два парня идут по узкому коридору, не могут разойтись. Один старается обогнать другого и ухудшает
– Но у тебя не больше оснований для уверенности, чем у меня.
– Дело говоришь. Такова игра. Либо выигрываешь, либо нет. Все равно что забег. Либо ты быстро бегаешь, либо нет. Если нет, ничего не поделаешь, остается мошенничать.
– Клянусь, каждый в мире знает что-то, чего я не знаю.
И вдруг я от него слышу:
– Понимаешь, это не телешоу. Часто смотришь телевизор, правда?
– Что? Что ты сейчас сказал?
– Я сказал, можно только смошенничать. Но, по-моему, говоря с тобой, хожу по кругу. Давай выпьем.
И мы стали заказывать выпивку, одну за другой. Все это время он смотрел в окно, как на телеэкран, видно мысленно видя какой-то дурацкий ковбойский фильм, только кто я такой, чтоб считать его дураком, когда он мне рассказывает, что есть что?
Смотрю, как он прихлебывает спиртное, без конца бормоча про себя: «Становись на сторону победителя. Вооружись до зубов. Все в ажуре. Молоко на губах не обсохло». Вскоре начал произносить слова неразборчиво и расплывчато вроде неразборчиво расплывавшихся в темноте за окнами огней. Потом пошел дождь, мир брызгал в стекла. Он смотрел в него, вращая глазами, я маячил за ним пьяной тенью, пустой от самого себя, всасывая в себя поезд, становясь частью диванных подушек, стенок, пластика и стекла.
Бармен забрал наши стаканы, сказал:
– Все. Больше никакой выпивки, – и ушел.
– Вон индеец, – сказал Том, указывая в окно. – Видишь? Индеец скачет прямо вдоль пути. У-ху-ху! По коням! У-ху-ху!
Быстро вернулся бармен:
– В чем дело?
– Не знаю. Он видит индейцев.
– Индейцев?
– У-ху-ху! Смотрите!
Том вскочил, сдернул шляпу, задергался, словно скакал на быке.
– Чироки! Где мой револьвер? Бросай сосунка-олененка и дай револьвер!
– Поможешь? – спросил бармен.
– Чем я могу помочь? Как? Он в полном порядке. Просто возбудился при виде индейцев.
– Нет там никаких чертовых индейцев. Вдруг у него действительно есть револьвер?
Том перебрался через мои колени, оттолкнул бармена, побежал по проходам крича:
– Проклятые чироки сейчас прыгнут в поезд! – Потом выхватил револьвер из кармана и начал размахивать в воздухе. – Выходите, дадим отпор чироки!
Бармен взглянул на меня. Я взглянул на него. Особого выбора не было. Я побежал отбирать револьвер. Бармен схватил Тома. Том даже не понял, что схвачен, крича: «У-ху-ху!», пока бармен не огрел его кулаком, прервав счастливый вечер глупого парня.
Держу в руках револьвер. Переворачиваю, и вода брызжет на руку.
На следующей остановке копы вытащили Тома из поезда. Когда его волокли мимо меня, он подмигнул и сказал так, чтоб я слышал:
– Обезьяна видит и обезьянничает.
Я
23
Как я уже говорил, Мисси иногда выдумывала истории, в которых я был прославленной кинозвездой. Рассказывала, как прихожу на великосветский прием и все просят у меня автограф. Я ложился спать, и рассказы мелькали в голове, как кино.
Теперь я в Лос-Анджелесе, и кино, наконец, начинается. Не самое лучшее, черт побери. Герой упорно идет не по той улице. Ему кричат: «Эй, ослиная задница, сверни на другую!», а он никак не одумается. Причем он это я.
Сейчас я просто Рей. Обглоданный до костей. Если воткнуть в песок кость ноги, а остальной скелет выпрямить, он скоро упадет. Поэтому мне долго не выстоять.
Первым делом беру такси до самого конца бульвара Сансет, как объясняла Мисси. Еду в отель в Санта-Монике, где Мисси забронировала на три дня номер.
Вскоре лечу в водовороте огней. Обрамлявшие улицу пальмы вполне могли бы быть моими ногами. Господи боже, я стоял бы высоко над городом.
Шофер мало чего говорил. Наверное, тысячу раз видел, как крутится эта самая улица старой кинопленкой.
Люди в других машинах существуют только для меня, чтоб я видел, как по бульвару Сансет едут машины. Иначе водители сидели бы дома, смотрели телевизор, дымили бы пистолетами вместе со стариком Томом, придурком из поезда. Том ехал в поезде, чтобы я понял, что это целиком и полностью моя история, точно такая, как я ее вижу, изнутри и снаружи. Остолоп научил меня многому. Обезьяна видит и обезьянничает.
Завтра большой день – день рождения мамы. Вертолеты летают над городом, освещают улицы прожекторами. То и дело проезжают полицейские машины, сопровождают меня. Темнеет, звезды выстраиваются в салюте, луна мне светит прожектором.
– Нельзя ли опустить стекла? – спрашиваю я.
– Сейчас ты хозяин.
Тяжести и унижения, которые я ношу с собой, начинают развеиваться, испаряться.
– Будешь меня упрекать после того, как он чуть не переехал меня в пикапе? Все прошедшие годы без конца напоминаешь. Изумруд цвета воды. Последнее счастье, которое выпало перед началом сплошных бед. Ты не можешь поехать и все наладить, никто не может. Знаю, ты меня считаешь ужасной, виноватой во всех семейных бедах. Это не так, поэтому прекрати мне внушать эту мысль. Не я сделала Рея таким, какой он есть. Это сделал Бог.
– Что ты там бормочешь? – спрашивает таксист. – Сам знаю, куда ехать. Другой дороги нет.
– Наверняка есть тысяча. Сто тысяч.
– Думаешь? – Он почесал подбородок. – Ну, если есть, то покажи кратчайшую.
– Спешить некуда.
– Впервые слышу.
– Пожалуй, мне надо о многом подумать.
Шофер закурил.
– Если хочешь к подружке приклеиться, не тот город выбрал.
– Я не здешний.
– Не мели чушь собачью. Сейчас в воздухе тысячи хреновых самолетов везут людей отсюда туда, откуда они прибыли.