Шагатели
Шрифт:
Любовь Петровна продолжала орать, а Аня медленно встала, скинула высокие сапожки и подняла длинную юбку выше колен, обнажая ноги. Не сильно мускулистые, как у бывалых шагателей, но и не рахитичные, с атрофированными ступнями. Арка захлопала глазами, заткнулась и только шлёпала по инерции губами.
– Ари Люба, я ваш новый шагатель. Давайте деньги, я схожу на Главную Станцию и принесу вам письма, журнал и продукты. Только давайте сразу и предоплату и расчёт.
Поражённая Любовь Петровна молча вытянула из лифчика несколько купюр и подала Ане. Девушка взяла деньги, уселась в кресло, потом усмехнулась,
А Любовь Петровна смотрела ей вслед и почему-то плакала.
Дождавшись сумерек, Башмак прокрался к изолятору и присев под зарешёченным окошком, позвал:
– Тапок! Эй, Тапок!
– Кто здесь? – раздался хриплый голос.
– Это я, Башмак.
– А, Башмачок, – слышно было, что Тапок улыбнулся. – Навестить пришёл?
– Ага, навестить, – зло ответил Башмак. – Ты скажи мне, ты что такое отчебучил, что Спицы тебя казнить решили?
– Всё-таки казнят? – прохрипел Тапок. – Ах, суки! Я думал, всё же обойдётся…
– А вот не обошлось.
– Жаль.
– Жаль.
Они молчали, каждый думая о своём.
– Я за Обод Колеса хотел уйти, – наконец произнёс Тапок.
– Что?! – изумился Башмак. – Да как же? Там же нет ничего! Вечная тьма…
– Ты сам-то в это веришь?
– Веришь, не веришь – какая тебе теперь разница. Колесовать тебя хотят. Во имя Колеса, сам понимаешь, Изначального, – Башмак зло сплюнул.
– Колесовать?! Ой-ё… Во как я их достал. А ведь давно казней не было, я уж думал, угомонились.
– Давно. Так давно, что палач-то у них и помер.
– Одноглазый?
– Ага, – Башмак помолчал и всё же добавил. – Они мне предлагают… это. Казнить тебя.
– Тебе? – Тапок заржал. – Вот затейники.
– Смешно тебе? – возмутился Башмак.
Он встал, вцепился в прутья решётки так же, как с той стороны Тапок. Заглянул ему в глаза. Глаза у Тапка ярко блестели в свете заходящего солнца.
– Ну, ты согласился? – с интересом спросил Тапок.
– Подумать обещал.
– Молодец, взрослеешь…
– Зачем ты к Ободу попёрся? Вот скажи мне, зачем?
– Знаешь, – сказал Тапок, – совсем невмоготу стало. Рожи эти, Колесо это, заведующие, стража их. Таскаешь им, таскаешь, а они в шахматы сука играют! Мозгов у каждого телега, а они играют. Вот у соседки твоей, тёти Шуры, коляска по воздуху летает! Антигравитация! Это же кто-то придумал и смастерил. А кто? Не лебы же! Мастер Гоша, он починить, конечно, всё может. Но придумать? И самое главное – Дар Колеса. Откуда берутся консервы, лекарства? Кто их сделал? Нет, это значит, что есть где-то ары настоящие, которые в дело свои мозги расходуют. Вот для таких и шагать не стыдно. Для таких и побегать смысл есть.
Да он же больной, подумал Башмак. У него отлегло от сердца. Надо просто объяснить Спицам, что Тапок сошёл с ума и никого не надо казнить. Как же хорошо всё складывается. На суде он выступит, и Тапка отправят
– Ты, Тапок, успокойся, – сказал он. – Не горячись. Я кое-что придумал. Может ещё обойдётся. Я к тебе завтра зайду.
Сказал и быстро зашагал к себе, прочь от изолятора. Пока сумасшедший не начал опять о смысле рассуждать. О смысле пускай заведующие думают, у них головы большие.
Он пришёл к себе в хижину и сразу завалился на топчан. Спать хотелось ужасно. Встреча со Спицами здорово его вымотала. Но как только Башмак закрыл глаза, сразу заскрипела дверь. Да что ж такое, во имя Колеса! Утром гости, вечером гости…
– Хозяин, – в хижину пытался въехать ахт. – Хозяин, я тебе принёс.
Он бы никогда не сообразил, вручную перетащить кресло через порожек. Да и ножки у ахтов совсем слабые. Вот и ёрзал в дверях, протягивая Башмаку какой-то клочок бумаги.
– Возьми хозяин, – жалобно мычал ахт. – Тебе хозяин Тапок передать велел. Я ему еду носил. Я ему сено спать носил. Он ел, на сено спать ложился, тебе бумажку передавал. Возьми.
Так это же служитель при изоляторе, сообразил Башмак. Он встал, забрал у ахта мятый листок.
– Вали отсюда, – сказал он и рассмотрел, что ему принёс безмозглый.
Это была карта. Карта, на которой кто-то нарисовал пунктиром проход через зыбучие пески к Ободу Колеса.
Дорогу на Главную Станцию Аня помнила хорошо. Когда она была совсем маленькой, дед боялся оставлять её дома одну и таскал с собой в рюкзаке. Паркинсон был тогда силён и кроме Главной станции ходил в Автопарк, Казарму и Комендатуру. И звали его не Паркинсон, а Ботинок. Жили они в достатке, ни в чём себе не отказывали, даже книжки покупали. Но со временем количество ходок пришлось сократить к одной только Главной Станции. До неё было ближе всего. Если присмотреться, то на горизонте можно различить силуэт Лабораториума с провалившейся крышей. По прямой ерунда, за час можно дойти. Но по прямой ходить нельзя, затянут зыбучие пески, никакие лыжи не помогут. На лыжах можно краешком пробраться, да и то, если совсем уж другого пути нет.
Аня скинула с плеч рюкзак и уселась на него, тяжело дыша. Она знала, что идти ей будет трудно, но не представляла, что это будет невыносимо тяжело. Она не прошла и половины пути, а неокрепшие ноги уже тряслись как у Паркинсона, сердце молотилось в груди так, что казалось, хочет выпрыгнуть через горло, а в голове как будто стучали молотки. А ведь сейчас она несла пустой рюкзак, в нём была только бутылка с водой. Аня с ужасом подумала о том, как пойдёт обратно с грузом. Если вообще дойдёт до Главной Станции. Ей захотелось заплакать, поэтому она встала и пошла.
Неудобные сапожки, предназначенные для сидения в кресле, а не для ходьбы, вязли в песке по щиколотку и каждый шаг приходилось делать с большим усилием. Начинало смеркаться. Аня планировала переночевать на Главной Станции, а теперь получалось, что спать ей придётся в пустыне. Ночью в пустыне очень холодно и могут появиться песчаные волки. Ни оружия, ни тёплых вещей, ни спального мешка у Ани не было. Не сделав и десятка шагов, она снова без сил упала на колени. Губы сами зашептали молитву: