Шахта

Плетнёв Александр Никитич

Между тем подходила к концу служба, а душа моя шла на разрыв: что делать? Ехать сразу же домой и всю жизнь работать скотником или трактористом, или временно остаться в городе, чтобы выучиться на агронома. Перебороло второе, и в 1955

году я, приученный к работе крутой, неоглядной, спустился в шахту «Дальневосточная», что в Приморском городе Артеме.

Работали тогда по восемь часов с одним выходным, норма на «лопату» — двадцать две тонны. Вентиляция была несовершенной — часто угорали до беспамятства, и я еле добирался до общежития, и от смены до смены, если не спал, то читал запойно книги и думал, где взять силы, если не на одиннадцать, то хотя бы на шесть лет учебы. Короче, на тридцать втором году окончил десятилетку и порядком подорвал здоровье. У меня уже было двое детей, и я понял, что с мечтою вернуться на родину агрономом нужно проститься навек, да и не агрономом — тоже: пошло второе мое шахтерское десятилетие, поздно и не с чем возвращаться в Межозерье — шахта навсегда.

Пришло относительное спокойствие души, и я, печалясь о несбывшейся мечте жить на родине, памятью сердца, воображением, как бы переселял себя в детство, в юность, туда, где жил среди любимых мной людей, трав, хлебов... Записывал свои чувства, состояние природы, жизнь людей, и в мыслях не смея «выходить в писатели» даже

после того, как на мое сорокалетие во Владивостоке вышла крохотная книжка рассказов «Чтоб жил и помнил».

В 1974 году, на иркутском семинаре, ее прочли Валентин Распутин и Евгений Носов, который сказал: «Родина должна сказать спасибо Плетневу за то, что он двадцать лет давал уголь. Теперь он должен писать книги, а для этого его нужно немедленно принять в Союз писателей и направить учиться на Высшие литературные курсы». Они и дали мне рекомендации. Так случилось то, чего по условиям жизни вроде бы не должно было случиться в роду Плетневых. Осенью 1975 года я простился с друзьями-напарниками по забою, чтобы ехать в Москву учиться. Седому сорокадвухлетнему человеку родина подарила то, что не смогла дать в детстве — учебу.

С возмущением отвергаю звание, которым меня старается окрестить официальная критика — «рабочий писатель», где прилагательным «рабочий» обесценивается смысл существительного «писатель». Дескать, писатель-то рабочий — какой с него спрос? Но перед самыми дорогими моему сердцу, с кем я пахал поле и бил забой и которые вдохнули в меня свои духовные силы, выдвинули как доверенного своих сердечных чаяний, мне совесть не позволит баловаться в «рабочую литературу».

Январь 1983 г.

Александр Плетнев