Шаман
Шрифт:
— Ты уж слишком мягкосердечна, малышка, — пожурил ее Лукойо. — Надо укреплять сердечко, а не то вот вырастешь, и любой парень начнет мять его по своему вкусу. Да, конечно, Огерн мог и умереть с горя, хотя я в этом сильно сомневаюсь. У него ведь сердце было что столетний дуб. Нет, я думаю, что он просто стал жить один где-нибудь в лесу и, наверное, наяву отыскал тот сон, который привиделся ему тогда в пещере.
Внуки смотрели на деда широко раскрытыми, зачарованными глазами.
— Полно, муж мой, — урезонила Лукойо
— Да, он стал отшельником, он жил в уединении, но теперь наверняка многого достиг! Не сомневаюсь, он снова нашел свою богиню — ведь та, что являлась ему в видениях, была Рахани, которой прискучили улины и которой хотелось союза со смертными!
— О-о, — улыбаясь проговорила дочь Лукойо, — и, конечно, стоило ей попробовать Огерна на вкус, как она решила что он — ее любимое блюдо на всю жизнь!
— Зря шутишь, кстати. Не так уж это невероятно, — покачала головой Эллуэра, вспомнив Огерна молодым. — Он, конечно, был мужчина хоть куда. Вряд ли бы женщина захотела его с кем-то делить.
— И ты тоже? — угрожающе вопросил Лукойо.
— Нет, муж мой. — Эллуэра встала, выпрямилась, подошла к мужу и взяла его за руку. — Для меня у него был слишком тяжелый характер. Огерн не был весельчаком, а я люблю веселых.
— Ну, уж чего-чего, а этого у меня хоть отбавляй, — глядя в глаза жены, улыбнулся Лукойо. — Хоть это получила, если больше нечего.
— Не только это. — Эллуэра крепче сжала руку Лукойо. — Пусть там у Рахани слюнки текут при виде на Огерна, мне он никогда не нравился.
Пусть Эллуэра немного слукавила, но небольшое лукавство никогда не вредило счастливой супружеской жизни.
— А другие ребята говорят, будто тело Огерна лежит обледенелое в потайной пещере, — упрямо проговорил старший внук. — Но что его дух отыскал богиню в царстве духов и продолжает учиться у нее мудрости, живя рядом с ней и предаваясь всяким усладам. Вот только что такое «услады», я не понял.
Мать мальчика громко кашлянула, а Лукойо сказал:
— Ну, что касается его тела, в это я еще могу поверить.
— Значит, богиня в Огерна все-таки влюбилась, да? — почти шепотом спросила старшая внучка.
— Говорят, будто улины не способны влюбляться по-настоящему, — отозвался Лукойо. — Потому что вроде бы не умеют любить никого, кроме себя самих. Но не сомневаюсь, Рахани, видимо, до сих пор получает удовольствие от…
Тут уж громко кашлянула Эллуэра.
— …от общества Огерна, — выкрутился Лукойо. — Наверное, она продлевает его сон и учит его тому, в чем больше всего нуждается такой человек, как Огерн…
Теперь громко кашлянула дочка.
— Мудрости, конечно, — нашелся Лукойо.
— Значит, она делает так, чтобы он спал и во сне учился мудрости? — уточнила средняя внучка.
— А когда
— Тогда, когда потребуется людям, — ответил Лукойо. — А он непременно нам потребуется, потому что все так, как сказал мне Огерн когда-то. Он сказал: «Все еще не окончено и никогда не будет окончено». И он был прав, потому что битва не окончена. Она будет длиться вечно.
Медведь сошел с Дерева и увидел ожидавшую его сияющую женщину.
— Значит, ты все-таки нашел меня, Огерн, — сказала она.
— Нашел, о госпожа моя, о возлюбленная! — Огерн тут же превратился в человека, упал на колени, протянул руки, стараясь коснуться одежд Рахани.
Одна из накидок упала к ногам Рахани. Она рассмеялась:
— Как ты нетерпелив, Огерн!
А шаман не отводил глаз от тела Рахани, испускавшего чудесное сияние.
— Как… как ты можешь снисходить до того, чтобы обнимать ничтожного смертного — меня?
— Никогда ты не был ничтожным! — возразила Рахани. — Ты нежен, добр и заботлив. — Она взяла Огерна за руки, и он поднялся с колен. — Для меня тут нет никакого унижения, никакой снисходительности — просто я так хочу. Хотя… нашлись бы улины, которые бы посмеялись надо мной из-за того, что я обхаживаю мужчину, которого могла бы без труда взять силой, если захотела бы.
— Ты уже взяла меня, — прошептал Огерн. — Даже если и не хотела.
Рахани, польщенная его словами, призывно улыбнулась и упала в его объятия. Когда они на миг отстранились друг от друга, Рахани проговорила:
— Кто осудит меня за то, что я избрала именно такой способ научить тебя тому, что не дается людям при рождении?
— Пусть только кто-то посмеет тебя осудить! — пылко отозвался Огерн.
— Ну, пусть не осудят, но могут спросить почему? — лукаво улыбнулась Рахани.
— Может быть, — с внезапной горечью проговорил Огерн. — Так ты мне платишь за труды? Может быть, это вознаграждение за то, что я исполнил все твои приказы, всегда являлся на твой зов? Может быть, и правда, я для тебя игрушка? Я и сам не понимаю, как я могу быть для тебя чем-то большим, чем игрушка! — Но он тут же взмолился: — О, молю тебя, не говори мне, что это так, ибо ни гордости, ни самолюбия мне не хватит для того, чтобы отвернуться от тебя!
— Еще бы ты стал отворачиваться от женщины такого древнего рода, да еще такой могущественной, — усмехнулась Рахани. — Ну а если я скажу тебе, что ты для меня не игрушка, но орудие, которое я должна выковать и закалить, орудие, которое призвано защитить меня от моих недругов в грядущей битве?
— Я всю мою жизнь готов охранять тебя! — решительно и преданно воскликнул Огерн. — Прикажи мне напасть на любого — и я сделаю это сейчас, через пять столетий, когда захочешь! Переделывай меня, закаляй, как пожелаешь, ибо я — в твоей власти!