Шанс
Шрифт:
Их беседа не была вынужденной профессиональной дискуссией, переходящей в санкции, Педагог и директор просто обсуждали небольшую проблему.
– Юрочка! Я прошу вас, миленький! Очень прошу вас, отведите завтра второй «Б» с экскурсией на звероферму! Все наши девушки болеют, только вы сможете…
Хоть слова директора и были по-матерински жалостливы и добры, Педагог стоял перед начальницей, изначально настроенный отрицать её просьбу, при этом упрямо опустив голову.
– Я преподаватель английского языка, а не внеклассный работник… Почему бы вам не послать на звероферму
– Так она же в декрете!
– Не я же этому способствовал!
Педагог был, несомненно, честен, но поняв, что последняя фраза может самым странным и нелепым образом погубить его репутацию, враз притих, мяукая только по инерции.
– Нет, Марь Иванна… Не могу я, Марь Иванна, занят я очень существенно завтра…
Пожилой отличник народного образования с визгом перешла в последнюю атаку.
– Юрка! Негодник! Чем ты таким важным в выходной день занят-то быть можешь, хотела бы я знать?! Тётку родную выручить один раз не хочешь! Вот я мамке-то твоей нажалуюсь, будет тебе!
Дискуссия явно потеряла нерв, перейдя на родственные рельсы. Педагог грыз длинный ноготь на мизинце и ухмылялся.
– Марь Иванна, ну чего вы в самом-то деле… Говорю же вам – не могу! Футбол у меня завтра. Игра очень ответственная. Вы же сами нас учили, что к серьёзным мероприятиям всегда нужно относиться ответственно…
В квартирке, совсем ещё недавно бывшей по-супружески милой и ухоженной, пухленький мужчина в очках, инженер Сняток, уютно разместившийся на диване, вот уже почти целый час, внимательно щурясь, штопал зелёный шерстяной носок.
Рядом с ним расположились пять девочек разного возраста, самой младшей из них было примерно лет шесть, старшей – около пятнадцати. Все они чем-то занимались: кто-то читал, двое шептались по телефонам.
Инженер откусил нитку.
– …Вот что, дочки! Завтра вы сами, без меня, делаете в квартире приборку, и приготовьте что-нибудь вкусное на обед. Папы практически весь день дома не будет, завтра у папы очень важное дело!
Из-за скромного света придиванного торшера инженер Сняток не мог заметить, как его взрослые дочки понимающе переглянулись и заулыбались, и только самая младшая из девочек, по привычке надзирая за папой, строго спросила:
– А после этого самого футбольного и важного дела вы с друзьями в баню пойдёте? И ты пиво опять пить будешь?
Пока папа размышлял и, щурясь, вдевал в штопательную иглу новую нитку, средняя дочка незаметно отняла у коричневого щенка отцовскую футбольную бутсу, которую пёсик, незаметно для всей семьи, последние полчаса грыз под столом.
Инженер Сняток предпочёл признаться.
– Да, баня будет… Обязательно.
Одна из девочек, та, что до сих пор молча читала, отвлеклась и вслух процитировала строчки толстого учебника.
– «…В водах, окружающих тропические острова, водятся акулы, ставриды и рыба-марлин…». Папа, а какая она из себя, эта рыба-марлин?
Инженер Сняток, с глубочайшим вздохом, вне всякой надобности и очерёдности, ещё раз откусил длинную нитку, отложил в сторону не до конца заштопанный носок и мечтательно улыбнулся в пространство.
– Рыба-марлин,
Низкое вечернее солнце по-суриковски продолжало пронзительно блестеть в маленьких окнах старого деревянного домика, когда к его заснеженному крыльцу подошёл молодой стройный Священник, в рясе, в чёрном пальто и с рюкзачком за плечами.
На тесном крыльце он принялся старательно обметать веником валенки от снега. Раздался звон далёкого колокола, священник чутко поднял голову, присматриваясь, и начал истово креститься поверх крыши.
Опять же в этом самом городе, в общежитской комнате текстильного техникума в данные минуты было сильно и ароматно накурено.
Возле компьютера, ничего не созидая, а просто устало сгорбившись, сидел Молодой – неряшливый человек студенческого возраста. Двое похожих на него юных людей развалились на диване, наслаждаясь дымом самокруток. Вспомнив что-то явно приятное, Молодой взбодрился.
– На, Вован, держи, тяни сам, я больше не хочу… Представляете, мы завтра с заводскими мужиками в футбол рубимся, главная игра за весь год! Прикинь, двадцать раз они нас сделали, двадцать раз мы их надрали! Завтра контровая, последний матч сезона! Придёте посмотреть-то, а?
– Чо там смотреть… Небось опять на пиво играть будете.
Из вечернего городка толпами разъезжались, справив за день все свои неотложные городские нужды, жители окрестных сёл.
И со стоянки районных автобусов на местном автовокзале, откуда отправлялись по заждавшимся их домам крестьяне-труженики, также хорошо были видны многочисленные жёлто-золотистые церковные маковки.
На тёмном утоптанном снегу было сильно намусорено семечками, но, невзирая на санитарные, гигиенические и прочие неудобства, около старенького микроавтобуса с удовольствием разговаривали двое.
Таксист – чудовищно небритый мужчина, в кожаной куртке, в тельняшке, похожий на могучего доброго разбойника, подробно и аргументированно беседовал со старичком, который держал в руках свежекупленный батон.
Таксист, не прерывая плавной и интересной речи, вытер тёмной тряпицей свои не до конца вымытые, окровавленные ладони и спрятал внутрь микроавтобуса, завернув в ту же самую тряпку, два огромных окровавленных ножа.
Так же по-свойски, без нервов, он хлопнул старичка по плечу.
– Да сделаем мы их, Петрович, ты даже не волнуйся! Кто у молокозавода играть-то может?! Сенюгин, что ли?! Да брось ты, дед, не смеши. Он же пил всё прошлое лето, неделю назад только зашился, по мячу с пятого раза не попадёт!
Старичок с батоном хотел что-то возразить единомышленнику, но Таксист громко перебил его.
– …Так что, рад бы, Петрович, помочь тебе, но не могу – занят завтра по полной программе. Сейчас только что освободился, у депутата нашего борова резали…Ты когда своего-то поросёнка собрался колоть? Потерпи чуток, вот освобожусь, выиграем, отвезём мы твоё мясо в Москву, продадим! Не беспокойся лишка-то…