Шантаж
Шрифт:
Спиридон, тяжко охая и постанывая, отряхивая прилипшую на одежду дрянь, пытался занять вертикальное положение. А я смотрел в никуда, пытаясь представить себе непротиворечивую картинку своего «отхода-подхода» к требуемому приёмнику информации. Ну не красить же, в самом деле, отсутствующего коня в зелёный цвет.
Так, я-то думаю, что смотрю «в никуда», а реально я смотрю сквозь щель над просевшей дверью этого козлятника. В щели виден двор, по двору идёт давешняя девка с полным передником мусорной травы.
— Спиридон, это твоя девка вон по двору гуляет?
Спиридон чуть не заплакал. Стеная и охая,
— О, господи! Дитё бессмысленное! Сопля похотливая! С кем я связался! Тут чуть-что — поруб, кнут, голову оторвут! А ты про девку!
— А ну-ка, покличь её. Быстро. Пока она этот мусор не выбросила.
Девка, явившаяся в хлев по призыву, довольно испуганно разглядывала грязного, в пятнах от козьего помёта и в древесной трухе, Спиридона, и, зашедшего в хлев по моей команде, Сухана. Хлев довольно низкий и мужикам приходилось наклонять головы. Разговаривать с селянкой… я уже об это столько бился больно. Но сдуру повторил, ткнув пальцем в собранную ей траву:
— Это что?
— Где?
Спокойно, Ванюша. Тут надо поторапливаться, а, значит, проще подумать самому, чем добиваться ответа. Если она эти лопухи выбрасывает, значит это сорняки. Гениально.
— Сними передник.
— Чегой-то?
Только когда Спирька, по моей просьбе, на неё рявкнул, она, предварительно заплакав, ну просто так — на всякий случай, развязала передник и положила его на землю. Спиридон и не вздумал её успокаивать, а занялся расширением собственного кругозора в части ботаники:
— На что оно тебе? Это ж щавель. Сорная трава.
Именно в этом, 12-ом, веке французы первыми введут в перечень овощных культур щавель. Наши-то предки ещё в середине 17 века насмехались над голштинцами, поедавшими «зелёную траву», которую все считали сорной. Из 200, примерно, видов щавеля даже и в начале 21 века только два не считаются сорняками. Но в медицинских целях используются все. Хотя и по-разному.
— Ты, Спиридон, муж грамотный, во многих делах сведущий. Ты, поди, и Авицену читал. Помнишь, что он об этом сорняке пишет?
— Кого? Авицену? Я-то… ну… не, так-то оно понятно… хотя с другой стороны… и чего?
Нет, Спиридон горазд пугаться, но не дурак. Ещё и распрямиться не может, а уже вон как цепко смотрит. А испугался он потому, что лучше меня представляет возможные последствия. Поскольку я — дурак-попаданец и вероятных бедствий в здешнем мире даже и вообразить толком не могу, то и остаётся мне только безграничная храбрость и запредельное самодурство. Проявляем.
— Вели ей раздеться. Догола.
Спиридон, редкий случай в этом народе, обладает реальной реакцией. Он уловил, что я не просто «похотью обуян», а имею какой-то план, включающий каким-то боком Авицену. Поэтому не стал вопить о сексуально озабоченных лысых недорослях, а просто оттранслировал мою команду объекту.
Девка снова завыла, попыталась сбежать, была поймана за косу. И достаточно эффективно доведена до полного обнажения. А чего ж не эффективно, когда всё снимается в два маха: один — косынка, другой — рубаха. Даже как-то неинтересно. Хотя с другой стороны… Но не сейчас.
Во избежание возможных помех своим планам, я велел связать её и вставить в рот кляп. Тут от коз какой-то кусок мешковины
— Спиридон, у нас что, больше заняться нечем?
— Чего? А… Как-то я пропустил… Тут всё дела-заботы… По службе княжеской… И не заметил, что девка-то выросла. Чевой-то у неё наросло, мясцо уже на костях появилось… Надо пристроить куда, а то начнёт в подоле таскать. Корми потом выблядков.
— Да отцепись ты от неё! Иди в дом, переоденься, возьми чего надо, и выходи. Давай, быстро.
Спирька, тяжко вздохнув, покинул этот «дом козлов», а я быстренько скинул рубаху, скинул сапоги. И одел на себя девкину рубаху. Мда, девочка-то пропотела. Но запах — приятный. Привкусов болезней — не ощущаю. Запах нормального здорового молодого женского тела. А вот со штанами… Можно закатать под колено. Но рубаха у девки довольно тонкая. Опояска и всё, что на ней навешено — будет выпирать и просвечивать. Главное, ножик — видно со стороны. А без ножика — зачем опояска? А без опояски — штаны спадают. А без штанов… как-то мне неуютно. Как голый. Опять же — поддувает.
Это у тебя, Ваня, от третьего тысячелетия. Все великие люди древности ходили без штанов. Древнегреческие герои выходили в бой в шлеме и в гульфике. Их так потом на вазах и тарелках изображали. В совершенно неприлично-воинственном виде. Не ахейцы, а такая, извините за выражение, порно-армия. Но — чисто мужского состава. Женщины изображались одетыми. Хотя и весьма воздушно.
Аристотелю, Платону, Сократу — поддувало. Но не мешало. Тут чётко надо понимать — в основе всей западной цивилизации лежит древнегреческая философия. А в основе этой философии — свободно продуваемая голая задница. Вот на Востоке такой вентиляции не было. Поэтому там мистицизм, фатализм и мракобесие. Без всякой логики. А у греков — логика. Как у Жванецкого:
«Ровно в двенадцать пищу приму, ровно в четыре на минуту выйду».
Связь — прямая, логичная, общедоступно наблюдаемая. Хоть у Аристотеля, хоть у Платона.
Здесь, в «Святой Руси», вообще половина населения ходит без штанов — потому что женского рода. А из оставшихся — тоже половина, потому что — дети и юношество. Штаны — признак совершеннолетия и дорогое удовольствие. Швов там больше, чем на рубахе. Так что — только по праздникам или в холодное время года. «Бесштанное детство» — широко распространённое явление аж до после Великой Октябрьской.
Теперь сверху всё это платочками и накрыть. И моей банданой, и девкиной косынкой. А иначе в рубашке-голошейке у меня вид… Эх, жаль зеркальца нет! Хоть бы посмотреть — как-то оно получилось… А вот сейчас и узнаем — Спиридон с крыльца бежит. И мне — пора.
Передничек — подхватил, Сухану — указал, вперёд побежал.
— Тебе чего? Этот-то, плешак бешеный, отпустил, что ли? Ой!
— Вот, Спирька, не придётся тебе на посадников двор, на почестный суд, ублюдка рябиновского вести. Только девка твоя за тобой следом бежит, траву для посадницы несёт.