Шантаж
Шрифт:
Суворов в своём «Аквариуме» точно пишет, что человек, одиночка, практически не может противостоять интересу, давлению серьёзной специальной организации.
Но здесь и давить особенно не пришлось. Гостимил потерял, по воле своего господина, и жену, и детей, и родню, и имущество. Даже — Родину, где он, как и другие ростовцы и суздальцы, пошедшие за князем-изменником, стали изменниками сами.
Потерял всё. Не по своей вине или несчастью — просто так. «Начальство решило». «Если мой господин может изменить своему отцу и господину, и гнев божий на него не грянул, то и мне можно».
«Что дозволено Юпитеру, то не дозволено
Классика: вино и женщины. Гостимил попал к одному из деловых партнёров в Городце-Остёрском на первопрестольный праздник, выпил лишку и проснулся на хозяйской дочке. Братья которой приставили к его горлу ножи и потребовали: «Женись!». Тут и попик какой-то оказался. Быстренько откатали обряд, сказали слова нужные, составили грамотки положенные. А через пару дней серьёзные люди задали вопрос:
— Так ты, значит, двоеженец? Ай-яй-яй… А князь твой знает? А поп дружинный?… И мы не расскажем, мы лучше тебя послушаем.
Гостимил был прежде при княжеском дворе невеликого полёта птица. Но у Торца образовалась крайняя нехватка в верных людях. Часть ушла после объявления об измене. Полученные от Изи 6 городов нуждались в присмотре, и многие из старших слуг были разосланы по новым владениям. Младший приказчик стал старшим, а когда в Киеве пошла подготовка к мятежу, был в этом активно задействован.
Потом случился «бздынь». Торец-то, хоть и с позором, но живым и целым пошёл в Суздаль. А дружину — «заковали». Отношение бывших сотоварищей, сослуживцев к «сдавшему» их Гостимилу… ну, понятно.
Судьба «дружины» Торца — суздальцев и ростовцев — типовая для этого времени: после сыска по «делам воровским», они «обвалили рынок». Имеется в виду — цены на невольничьем рынке в Киеве. «И был кощей по ногате» — фраза летописи о распродаже именно пленных суздальцев после одного из эпизодов вот этой «русской смуты».
Недавних княжеских гридней, слуг, тиунов и отроков по дешёвке скупали «гречники». Ну не на Руси же их оставлять! Сбегут же. «Мужи ярые», жизнью битые, бою, грамоте, вежеству — учены. «Товар высшего качества». «Экспортный вариант». Так что — «на экспорт». На галеры, в каменоломни, на чужбину… «Оттуда возврата уж нету».
На торг выводили и киевлян. Из тех, кто попался при сыске. У которых на воле оставались родственники в Киеве, уже информированные о роли Гостимила в случившемся несчастии. И испытывающие соответствующие, обосновываемые исконно-посконными родовыми традициями, чувства.
Конечно, вендетты на Руси уже нет… Как бы нет… И, конечно, волынцы своего человечка в обиду не дадут. Просто так…
Но тут случился второй «бздынь» — Переяславский бой. Изю Блескучего киевляне вежливо выпроводили из Киева. И пошли резать «невыпровожденных». «Кто не спрятался — я не виноват» — наша, ещё с детства, общенародная мудрость.
Волынцы «прятались» за волынцев, смоленцы — за смоленцев… За кого «спрятаться» «дважды изменнику»? Который им всем — чужак. Гостимил пытался уйти с молодой женой по берегу. «Кровники» его догнали…. Кабы не Аким — был бы
Аким на том дырявом корыте вытащился по Днепру до устья Сожа. Там Ростик переформировывал и пополнял свои рати. Страдальца с супругой передали соответствующему ведомству. Но… «использованный агент» интереса не представляет. Какое-то другое применение… Чужак… Да и вообще: «единожды солгавший — кто тебе поверит?».
Смоленский князь Ростислав Мстиславович — «Ростик» тогда продолжал интенсивно заселять вот эти места, верховья Десны и Угры, выжженные Свояком подчистую. Гостимилу дали и подворье, и, по-первости, кое-какую службишку. Связей у него здесь не было, родни — не было, детей — не народилось. Местные воспринимали его как чужака. Поэтому и торг не получался. Где-то в Ростове осталась его жена — вдова при живом муже. Там и его дети, и его дом. Но ему туда — смерть. В общем — ни семьи, ни дела.
У Долгорукого — гениальные планы придумались, у Гостимила — вся жизнь в труху пошла. «Паны дерутся — у мужиков чубы трещат». Судя по «панам» — мудрость польская, судя по «мужикам» — русская. В общем, общеславянская многонародная.
«Чубы трещат»… Ну, так это лучше, чем сгнить у «гречников». Хотя…
Своё спасение из-под Киева Гостимил не забывал и Акима всегда привечал.
Но, явившись сейчас во двор, он был весьма раздражён. Я могу его понять: человек привык к жизни тихой, не суетной, а тут полный двор народу, и все галдят. Пришли наши мужички, Рябиновские, переставив лодейку и притащив оттуда вещи. Ивашко прибежал с лекарем. Тот заваривал свои травы и разматывал повязки у Акима. Следом Николай с Ноготком пригнали бабу этого лекаря с четырьмя детьми — не стали ждать, пока семейство соберётся по соседям прятаться, а сразу их притащили, чтобы и вариантов не было. Пожалуй, правильно они моё решение изменили — так менее трудоёмко и более надёжно получается.
Лекарь сперва дёргаться начал, потом просить. Ивашко каждый раз подносил ему к носу свой кулак и вежливо спрашивал:
— Ещё хочешь? А баба?
Когда с Акима стали снимать присохшие повязки — я ушёл. Не люблю. Можете сказать — боюсь. Плевать — мне не стыдно. У меня довольно богатое воображение — я чересчур богато воображаю себе чужие мучения. Свои — не так действуют, как воображаемые. Нет, в принципе, я не сильно впечатлительный. Надо будет — и кишечнополостную… сделаю. Аппендикс там, к примеру, отстричь… Попытаюсь. Если деваться некуда. Но принимать в этом участие без крайней нужды…
Где-то через час, мокрый и замученный, лекарь выскочил из избы и подошёл ко мне. Утёр лоб окровавленным передником, вынул из кисы четыре ногаты и протянул мне.
— Всё что мог — сделал. И промыл, и мазь наложил. Питьё сварил, настой — давать будешь. Дальше — воля божья. Но… мясо до костей сожжено. Жилы, вроде, целые, но как оно срастётся… Серебра твоего не возьму — боюсь я… Помрёт дед или калекой останется — мне… стыдно будет
Он ссыпал в мою, автоматически подставленную ладонь, эти 4 беленькие монетки с арабскими буковками и обгрызенными краями. Кланяясь, что-то бормоча, не поворачиваясь ко мне спиной, двинулся в сторону сарая, где сидело его семейство. Я махнул караульщику, и многочисленное семейство, получая и раздавая друг другу подзатыльники, опасливо оглядываясь на меня и других, быстренько просыпалось наружу сквозь щель полуоткрытых ворот.