Шар и крест
Шрифт:
Но романтичней и пленительнее всего было то, что обе двери стояли открытыми, и сквозь них виднелся садик, обращенный вечерним солнцем в золотой квадрат. Ничего нет прекрасней на свете, чем смотреть сквозь арку дома, словно небеса — нетленная комната, а солнце — сияющая лампа.
Два шотландца, зашедшие к антиквару, выбирали долго, но не торговались. Интересовали их только старинные шпаги. Хозяин разложил перед ними все, что у него было, и они выбирали, пока не нашли двух шпаг совершенно одинаковой длины. Но и после этого
— Вот эти ничего, — сказал один из них, невысокий и рыжий. — Заплачу я сразу. А вы, мистер Макиэн, объясните, в чем дело.
Высокий шотландец подошел к прилавку и сказал четко, но сухо, словно выполнял обряд:
— Мы доверяем вам нашу честь, сэр. К несчастью, за нами гонится полиция и мы спешим. Спор ваш очень серьезен, и решить его можно только дуэлью. Если вы позволите нам занять ненадолго ваш садик, мы будем весьма…
— Вы что, напились? — очнулся хозяин лавки. — Дуэль! Да еще у меня в саду! О чем это вы поспорили?
— Мы спорили о вере, — все так же четко отвечал Эван.
Толстенький антиквар развеселился.
— Забавно! — сказал он. — Убить человека ради веры! Я, знаете ли, понимаю под верой человечность, порядочность, уважение к личности…
— Простите, — сказал Тернбулл, — ломбард тоже ваш?
— Э-э… собственно, да, — ответил антиквар.
— А та лавка? — спросил атеист, указывая в сторону не всегда пристойных обложек.
— Моя, — отвечал антиквар. — Ну и что?
— Прекрасно! — закричал Тернбулл. — За человечность я теперь спокоен, она в надежных руках. Как и порядочность. Жаль только, что я собирался говорить с вами о чести. Что ж, драться мы будем, и у вас в саду. Тихо! Скажете хоть слово, пеняйте на себя.
И он коснулся острием шпаги пестрого жилета.
— Мистер Макиэн, — деловито сказал он, — свяжите его и заткните ему рот.
Антиквар слишком перепугался, чтобы кричать, но боролся храбро, пока Макиэн связывал его, затыкал ему рот и клал его на пол.
— Через полчаса он высвободится, — сказал уроженец гор.
— Да, — отвечал уроженец равнины, — но один из нас будет уже мертв.
— Надеюсь, — откликнулся Макиэн.
— Идемте в сад, — сказал Тернбулл, крутя рыжий ус, — Ах ты, какой вечер!
Макиэн молча взял шпагу и пошел в сад. Дуэлянты вонзили в землю клинки, вспыхнувшие белым светом, сняли пиджаки и жилеты, и даже разулись. Пока Эван Макиэн произносил несколько фраз по латыни, Тернбулл демонстративно курил, но сразу отбросил сигарету, когда его противник замолк. Однако Макиэн не шевелился, глядя куда-то вдаль.
— Куда вы смотрите? — спросил Тернбулл. — Вы видите там полицию?
— Я вижу Иерусалим, — отвечал Макиэн. — Я вижу щиты и знамена неверных. Простите. Сейчас начнем.
И он отсалютовал шпагой, а Тернбулл насмешливо или нетерпеливо повторил его
Клинки зазвенели громко, словно колокол; и в то же мгновение оба шотландца поняли, что шпаги — как обнаженные стальные нервы.
Обычно Макиэн казался рассеянным, но это не была апатия тех, кому все безразлично; это была отрешенность человека, которому на всем свете важно лишь одно. Именно потому рассеянность его сменилась такой живой яростью. Противник отбивал удары, но нападать не мог. Эван становился все легче, спокойней и проворнее.
Тернбулл был уже на грани гибели, как вдруг Макиэн остановился. Из благородства, а может от .удивления, остановился и он.
— Что это? — хрипло спросил Макиэн.
Из темной лавки слышался странный звук, словно по полу тащили чемодан.
— Он разорвал одну веревку и ползет сюда, — отвечал Тернбулл. — Скорее! Надо кончить, пока он не вынул кляп.
— Да, скорее! — крикнул Макиэн, и клинки скрестились снова; но тут раздался крик:
— Полиция! На помощь!
Эван не остановился бы, если бы не увидел, что редактор глядит куда-то поверх его плеча. Он обернулся; арка была темна, ибо в двери, ведущей на улицу, стояли люди.
— Надо бежать, — сказал Тернбулл, — Делайте, как я.
Он схватил одежду и башмаки, лежавшие на траве, взял в зубы шпагу и перелетел через изгородь. Через три секунды ноги его, прикрытые лишь носками, ощутили камни мостовой. Макиэн прыгнул за ним, тоже в носках, держа в зубах шпагу, в руке — одежду.
Они очутились в пустом переулке, но улица была близко, и по ней двигался сплошной поток кэбов и машин.
Именно в эту минуту один кэб проезжал прямо перед ними. Тернбулл свистнул, как уличный мальчишка; Эван уже слышал голос за стеной.
Кэб свернул в переулок. Однако вид возможных пассажиров охладил профессиональное рвение кэбмена.
— Поговорите с ним, — шепнул Тернбулл, отступая в тень ограды.
— Нам нужно на вокзал Сент-Панкрас, — сказал Макиэн с явственным шотландским акцентом. — Да побыстрей!
— Простите, сэр, — проговорил кэбмен. — Можно спросить, что это с вами, сэр? Откуда вы взялись?
Голос за стеной произнес тем временем: «Поддержите меня, я взгляну».
— Друг, — сказал Макиэн, — если тебе очень нужно знать, откуда я взялся, так и быть, знай: из Шотландии. Из Северной, заметь. Открой-ка дверцу.
Кэбмен засмеялся. Голос за стеной говорил: «Вот так, вот сюда, мистер Прайс». Из тени ограды вылез одетый Тернбулл (жилет он оставил на мостовой), и решительно полез сзади на верхушку кэба.
Макиэн ни в малой мере не понимал, чего он хочет, но послушание, унаследованное от воинов, подсказало ему, что вмешиваться не надо.
— Дверцу открой, — повторил он с торжественностью пьяного. — На поезд спешим, понятно?
Над оградой показался шлем. Кэбмен его не видел, но подозрения его еще не рассеялись.