Шаромыжники
Шрифт:
— Ступай, парень, на все четыре стороны. Заведующий говорит: «неподходящая ты елемента»…
Говорит мне это дворник, а сам жалеет, — головой качает.
— Как же это так вышло?.. А революция-то пошто?.. Аль не для всех она?.. — И он задумался.
— Ступай, парень, ступай… Не подходящая елемента?..
Ушли мы с Мухтаркой, посмотрели на ворота, на окна, из которых ребята выглядывали… и пришли на старые квартиры, в мусорные ящики. И тут хорошо было, потому что лето. А там — осень.
И опять видим: идут,
— Ух, ты!
— Бей буржуев!
— Эй, ты, маленький большевик, айда с нами!
Др-р-р — затрещало все. И пошло и пошло. Вымерли улицы. Стрельба. Бешеные автомобили ночью бегали, с фонарями, с солдатами.
Бух, бах…
Тра-та-та.
Буржуй — пулю жуй! Поп — лопай!— Бей их, товарищи!
Тюх, тюх, вижжали и пули. Щелкали в окнах. Стекла сыпались. Страшно. Залезли мы с Мухтаркой в яму и сидели там три дня. Выменяли буханку хлеба за ведро часов, набранных при погроме, и ели ее, пока в городе будоражились. А потом стало тише, тише. И только отдельные крики будили улицу.
— На фронт, на фронт!
— На буржуев!
— Пролетария, соединяйся!
— На фронт.
Мы лежим с Мухтаркой и думаем:
— На фронт, на фронт…
Пошли на вокзал, где солдаты грузились. Путались между ними. Просились, чтобы взяли они нас с собой — не берут. Раз лежим мы в кипятильнике, греемся у печки, входит ихний командир за кипятком. Бородатый такой, сибиряк. Пока цедил кипяток — все смотрел на меня, а потом и говорит.
— Поедем со мной.
— Куда?
— На фронт.
— На фронт? Поеду — давно прошусь, но меня солдаты не берут.
— Кто ты такой и где твои родители?
Тут я ему все и рассказал и про прииски, и про детский дом, и про смотрителя.
— А он говорит.
— Укажи.
Я повел его к детскому дому. Ребят в доме уж не было, — пустой стоит. И на дворе пусто, все двери настежь. В заднем дворе старик дрова колет — мы к нему. Подходим. Он не оборачивается — колет и колет, будто не замечает нас. Пиджак на нем с худыми локтями и заплаты на штанах, как большие очки.
— Дед, а где тут смотритель?
Старик дрогнул, но не повернулся к нам, — колет и колет.
— Ушел куда-то, давно ушел… Кто его знает, куда ушел. Все перевернулось, весь мир перевернули товарищи. В шахту спустили революцию.
Как сказал, что в шахту спустили — мне и вспомнился отец. И голос старика знакомым показался. Обошел я кругом его и глянул ему в глаза — и испугался: так они на меня посмотрели, так посмотрели, как из двухстволки в меня наметили.
— Дядя, это он! Он переоделся.
Он
— Это ты, обидчик? Мерзавец, эксплоататор!
И бросил в него бородой. Потом в карман полез. А потом, как бахнет, весь двор загудел. Голуби испуганные из карнизов шарахнулись. Упал переодетый смотритель, а Мухтарка подбежал и крови налакался.
Взял меня командир за руку и повел с собой.
— Ты теперь будешь мой сын, понимаешь? Партизанский сын. Я тя научу жить.
И стал я его сыном.
— А собаку, говорю, как?
— Не надо, паршивая — не до собак.
Я его упрашивать начал.
— Да как же мне без собаки то, жалко бросить.
— Брось! Людей не жалеем, а ты с собакой пристал.
А Мухтарка жмется мне под ноги, хвостом юлит, худой такой. Глаза маслятся от буржуйской крови. И ошпарипа на костях, как полог натянута.
Потом Мухтарка было утерялся. Три дня не было. А мы уезжали. Пожалел я его и думал:
— «Пускай в городе остается, на помойках прокормится».
Погрузились. Загремели колеса. Ехали в теплушках. Солдаты пели и плясали.
— Ух ты, на!
— На буржуев.
— Победим — коммуну устроим, — власть советскую!
Гармошка зудила. Про все забыл я. Хорошо с солдатами стало.
— «На фронт, на буржуев», — думал я.
Мелькали столбы, будки, лес. Глянул я из теплушки, из люка. Глядь, а Мухтарка за поездом гонится. Язык красный, как платок высунул, бежит, бежит… Тут меня, как резнуло, — завыл.
— Не поеду с вами, не останусь без собаки!
— Глуп ты! Говорят мне. С ума что-ли спятил? Не с собаками жить, а с людьми, с коммуной, вот что! Власть советскую достать надо.
— А собака, по-вашему, как?
— Собака, собакой.
Глянул опять на Мухтарку, а он отставать начал, еле бежит.
— Не поеду, не поеду! Опять завыл я.
Новый тятька только разсмеялся и говорит: — Глупыш…. Что ты хайло-то ширишь, упрямец. Возьми ее, коли так, пусть под нарами едет.
Обрадовался я, кричу:
— Остановите поезд!
Все захохотали. А отец вразумляет:
— Дурной, нельзя остановить. Приедем на станцию, там его и возьмешь, а то обрадовался:
«Остановите поезд», — это все равно, что буржуи не воюйте с нами.
Приехали на станцию, а Мухтарки нет. Пропал — думаю, где нибудь дорогой задохнется в канаве. А потом все-таки прибежал. Растянулся у вагона и глаза закрыл. Я бросился к нему.
— Мухтарушка!
Он только хвостом пошевеливал. Взял его на руки, горячий такой, мокрый, как в бане выпарен. А под мышками будто воробышко бьется. Думаю: вот-вот сердце воробышком вылетит, и умрет мой Мухтарка. Взял его в вагон и на новую шинель положил, которую мне солдаты выдали.