Шатун
Шрифт:
Горелуха поклонилась всем от порога, но в ее устремленных на Данбора глазах промелькнула тревога. Данбор ее тоже припомнил. Приходила в их сельцо эта женщина, и приходила не раз. И даже в дом к Молчунам заглядывала.
– Узнаёшь меня, старая? – прямо спросил ее Данбор.
– Может, и виделись, – отозвалась Горелуха, – с годами я стала слабеть памятью.
– Ты принимала роды у Всемилы? – спросила Дарица, жестко глядя старухе в глаза. – Ты уверена, что она родила девочку?
– Я ведь собственными руками ее принимала, – нахмурилась Горелуха. –
– Принимала, но не у Всемилы, а у Милицы из рода Молчунов, которая доводилась женой твоему сыну Лихарю.
– Неправда это, – поджала губы старуха. – Милица родила мальчика, которого я отнесла в сельцо, где жили родовичи его матери. Мальчика я завернула в медвежью шкуру и видела собственными глазами, как этот человек, тогда еще молодой, забрал Искара под свой кров. После я не раз ходила в сельцо и справлялась, как растет мой внук. Если бы ему было там плохо, то я бы его забрала, но растили Искара как родного сына, поэтому я решила, что при дядьке Данборе ему будет лучше.
– Значит, тебе все равно, что случилось с Ляной? – спросила Дарица.
– А что с ней случилось? – насторожилась старуха.
– Данбор привез нам весть, что погибла ведунья Ляна от рук разбойников.
Лицо старухи стало белее мела, а глаза сверкнули гневом и болью.
– Лжешь, ведьма, не может этого быть!
– Вот вам и ответ, – спокойно сказала Дарица. – Искар – сын Драгутина и Всемилы, а Ляна – дочь Лихаря и Милицы. Старуха поменяла их, когда Всемила пребывала в беспамятстве.
– Что стало с моей сестрой, старая? – строго глянул на Горелуху Данбор.
– Умерла при родах, – вяло отозвалась та, – а потом убили Лихаря. Что ждало их ребенка в этом мире кроме преследований, унижений, а то и смерти? Я растила Лихаря и знаю, что значит в радимичской земле быть сыном Шатуна. Всю жизнь я прятала его от злых глаз Велесовых ведунов, которые норовили извести старейшин урсов под корень. А сын мой был потомком кудесников Лесного бога, особенно ненавистного волхвам. Они всегда говорили, что боги и пращуры урсов нечистые, что ближники этих богов оборотни, связанные со Страной Забвения, и дети, рожденные от них, тоже нечистые. Вот я и решила, пусть боги рассудят, кто чист, а кто нечист. Если ближники славянских богов верно толкуют их волю, то Искару ничего не грозит, ведь боги знают, что он сын боярина. Ну а если богиня Макошь примет дочь Лихаря Шатуна как свою, то, значит, чисты дети ближников урсских богов, а Велесовы волхвы лгали. Или ты, ведунья, скажешь, что твоя богиня слепа, коли не сумела разглядеть у своих ног дочь оборотня? А про смерть моей внучки ты солгала, не могут боги быть столь жестоки ко мне!
По щекам старухи побежали слезы, а в глазах было столько страха и надежды, что Данбор не выдержал и сказал правду:
– Жива твоя внучка. Но я не поручусь за ее жизнь в будущем, как и за свою, впрочем, тоже. Великая распря идет на наши земли, и в этой распре вновь сходятся славяне и урсы, чтобы лить кровь друг друга. Всем будет плохо, старуха, – тебе, и мне, и нашим детям, и нашим внукам.
– Урсам
– Вы на этих землях тоже пришлые, – напомнил Торуса Горелухе.
– Мы пришли раньше, – горячо возразила старуха, – а потому правда на нашей стороне.
– Никто вас не гонит с земли, – нахмурился Торуса, – но эта земля теперь не только ваша, но и наша. Здесь похоронены наши предки.
В последние годы ни урсских старейшин, ни тем более простых урсов божьи ближники не трогали, но содеянное когда-то зло крепко держится в памяти людей, переходя от отца к сыну.
– Кто такой ган Багун? – спросил Данбор после продолжительного и тягостного молчания.
– Багун соратник моего сына, – не стала таиться Горелуха. – Он единственный уцелел после страшного разгрома, учиненного Жирятой на Дальних болотах. Если не считать боярина Драгутина.
– А Драгутин был там? – спросил Торуса.
– Они уходили вместе, Лихарь и Драгутин, – подтвердила Горелуха. – А ныне боярин и Багун обвиняют друг друга в измене. Рассудить их мог только мой брат Ичал, но недавно он был убит, и спор так и остался неразрешенным.
– Похоже, Багун собирается разрешить его в свою пользу с помощью Искара, – сказал Данбор. – Именно он обещал показать моему сестричаду убийцу его отца.
– Он не твой сестричад, – напомнила ему Дарица.
– Нет, ведунья, – возразил Данбор, – я этого отрока вырастил и воспитал, и я за него в ответе перед богами и собственной совестью.
– Надо послать гонцов к Драгутину, – сказала Дарица, глядя на мужа.
– Вряд ли они его найдут, – покачал головой Торуса. – Драгутин должен провести рать, присланную князем Яромиром, скрытно, чтобы никто ее не обнаружил раньше времени. Перехватить его можно будет только у стольного града, если он, конечно, туда придет. Очень может быть, что у Драгутина другие цели.
– Я своему брату верю, – вскинула голову Дарица. – А если он падет от руки сына, то грех отцеубийства будет на твоей совести, боготур. Ибо ты медлил и сомневался там, где медлить преступно.
Торуса от этих слов Дарицы дернулся как от удара, глаза его сверкнули яростью:
– Я же сказал, женщина: если твой брат невиновен, то он придет в стольный град, и я попытаюсь его спасти, а если он виновен, то пусть все вершится по воле богов.
– Я поеду с тобой, – сказал Данбор, стараясь своим вмешательством погасить разгорающуюся нешуточную ссору.
– Нет, – возразил овладевший собой Торуса, – ты останешься здесь, Данбор. У меня мало людей, и если хазары подойдут к городцу большой силой, то его придется оставить. Ты единственный, кто может вывести лесом мою семью и моих людей.
– Хорошо, – сказал Данбор после недолгого молчания, – можешь на меня положиться, боготур.
Данбор с Клычем покинули горницу, оставив Торусу наедине с Дарицей. Мужу следовало перед трудной дорогой перемолвиться с женой и расстаться с миром, а не в запале, ибо следующей встречи может уже и не быть.