Шаутбенахт
Шрифт:
Что-то вроде сверкнуло — или показалось? Нет, не показалось сорочьему глазу. Чуть повертев головой, он установил, где блестит, а подойдя ближе, увидал свою фляжку. Точней: увидал не свою — своей счел, когда снял с куста, усмехаясь еще ощущению под пальцами: сопоставимо ли?
Здесь же и тропинка. Очень далеко они по ней уйти не могли. Шли… Муня тогда отшвырнул фляжку вправо — значит, туда шли. Самое смешное, что во фляжке еще оставалась капля — которую он в себя влил.
За первым же откосом открывалось зрелище, достойное кисти Гойи, Брейгеля, а еще того третьего, которого не дано, в смысле —
Были ли они, в отличие от Муни, действительно слепы? Был ли он сам жертвой недоразумения? И что за непонятная вата? Муня стал припоминать, как это случилось. Иванса, то есть его, персонально вызвали, велели куда-то идти… какая-то дверь… Провал. Может быть, светилась точка счастья, на которую летели будущие бабочки. Глупости все, он ничего не помнил. Выяснить бы (и это самое существенное): они — зрячие или слепые? Пока их ведет пес, это не представлялось возможным. Надо еще взглянуть, что это за собака такая.
Муня видел только спину замыкающего, с дальнейшим отслоением рук, плеч, обрывавшихся за ближайшим косогором. Подойти ближе, даже поравняться с ними Муне мешало чувство, близкое к стыду, — грубо говоря, за них, за их скотскую покорность, этих «антифашистов» (но это — грубо говоря).
Но чувство стыда сменилось чувством «преодоленного стыда» — с таким как раз пускаются во все тяжкие, недаром одно известное Муне заведение называлось «Преодоленная стыдливость». Вскоре он уже в упор разглядывал бойцов — одинаково оборванных, с одинаково белевшими на лицах повязками (тоже униформа своего рода). Их безучастность, словно брели манекены, провоцировала таковых в них и видеть — а если еще недавно ты сам был такой же… ну, тут уж, знаете, торжество превосходства переходит всякие границы.
Муня решил добраться до «впередсмотрящего», что весело виляет хвостом во главе отряда. Ему это показалось глубоко символичным, он только поморщился, вообразив этакую собаку Баскервилей — изрыгающего пламень Цербера. Зато бесстрашно усмехнулся при мысли о колобком катившейся болонке. Фантазируя, он постепенно добрался до иллюстраций к старинному изданию «Рейнеке-Лиса»: комически-чинно шествующий на задних лапах зверь. Но каких бы кровей пес на самом деле ни оказался, Муня предпочел все же занять безопасную позицию: если еще не факт, что он будет покусан, то облаян уж он будет точно.
Цепляясь за скудную растительность — «грузоподъемностью», к счастью, превышавшую его вес, — он начал карабкаться по склону вверх. Тропа огибала холм. Как бы ни растянулась двигавшаяся по ней процессия, Муня надеялся заглянуть в ее морду. Неожиданно оказалось, что с другой стороны дорожка проходит выше — если карабкался он на четвертый этаж, допустим, то спускаться бы ему пришлось со второго.
Идут! Показались первые фигуры. Собаки нет. Как же тогда?.. Тут он увидел, что возглавляет шествие не собака, а человек. Муня его узнал: коротышка в гражданском, тот же, что повстречался им в штабе, — приказавший Муне идти за ним. Он единственный был
Этому не было никакого разумного объяснения. Окликнув вожатого, Муня собрался полускатиться, полусбежать, полусъехать — как уж там получится, — но случилось еще более невероятное. Человечек хватается за пистолет, как сумасшедший, — причем в смятении неописуемом — и открывает по Муне пальбу.
«ПОУМ! Двадцать девятая дивизия! — кричит Муня. — Cultura!» Человечек продолжает стрелять; у него нет возможности остановиться, чтобы метче прицелиться, — он идет и на ходу стреляет. «Я Иванс! Иванс! Cultura!» Снова выстрел. Не Вильгельм Тель. Муня тем не менее пригнулся, хотя явно — это был пустой расход патронов.
Когда тот расстрелял всю обойму, Муня стремглав бросается на него. Человечек, высвободившись из постромков, пускается наутек (предоставив всей ведомой им цепочке сбиваться в кучу, валиться, барахтаться, а под конец напряженно оцепенеть в ожидании дальнейшей своей участи). Тщетно пытался он на бегу перезарядить пистолет, Муня в несколько прыжков настиг его и обезоружил. Их силы были слишком неравны, сопротивление было бесполезным. От удара рукояткой у того по лицу побежала алая струйка.
«У меня приказ», — проговорил он, рукой заслонившись от нового удара.
«Приказ — революцию предать?» — так вот что это был за акцент, теоретически Муня с таким же мог говорить — неясно, почему в иностранных языках у него появлялся немецкий акцент.
— Приказ — революцию предать? — повторил Муня по-русски.
Агент ГПУ перешел на русский без тени удивления, словно русская речь звучала здесь повсеместно (может быть, в Мадриде так и было, но не на Сарагосском фронте и не в Каталонии):
— Приказ конвоировать с минимальными затратами большие партии задержанных. Пойдя таким путем, сотни бойцов-конвоиров мы сбережем для фронта. Я изобрел этот метод. Овладев моим методом, один конвоир будет справляться там, где сегодня их нужны сотни. Один человек сможет сопровождать на марше практически неограниченное число арестованных.
Муня сдерживал клокотавшую в нем ярость — ему хотелось знать все.
— Это очень легко: внезапно хлороформировать и наложить щелочной компресс с примесью наждака. При налаженной процедуре два санитара успевают смело усыпить и перебинтовать за час до тридцати человек. Я знаю точно, что вы чувствовали, придя в сознание. Характерное недомогание после наркоза. Вы обнаружили, что глаза забинтованы. Под повязкой жжение. Вас охватила паника. И тут вам подтверждают, что вы действительно ослепли. В таком состоянии вы сделаете все, что вам скажут, скажут встать и идти — встанете и пойдете, скажут остановиться — остановитесь. Главное, что вы один. Вас десять, сто, тысяча — все равно вы один. Годы вынашивал я эту идею, доказывал, убеждал. В порядке эксперимента — сказали мне. Сейчас на фронте идет дезинтеграция отрядов ПОУМ…