Шайтан
Шрифт:
Не выдержав, он снова толкнул плиту головой, потом, собравшись с силами, толкнул сильнее. Нет, крепко привалена. Наверно, еще и кирпичами. Хозяин делал так, когда чужие гуляли в ограде.
…Его выпустили только вечером. Выпустил не хозяин и не хозяйка, а похожий на них человек. Он часто здесь появлялся, Шайтан к нему привык.
– Н-ну, вот так-то, бродяга, – голосом, тоже немного напоминающим хозяйский, вздохнул он, – вот… осиротели. М-да-а…
Шайтан потянулся, вильнул несмело хвостом, потом встряхнулся, сбрасывая с шерсти солому и пыль. Поднял морду.
Похожий дымил белой вонючей палочкой, глаза его были где-то
К этому человеку Шайтан всегда испытывал непонятное чувство. С одной стороны, он был для Шайтана следующим после хозяина и хозяйки, иногда они играли; этот человек имел право кормить его, приказывать не лаять или лезть в будку, и Шайтан ему иногда очень нехотя, но подчинялся. Правда, от этого человека пахло, остро пахло другим псом, и Шайтану иногда хотелось на него броситься, погнать из ограды.
И сейчас он не знал, приласкаться ли к похожему на хозяина или быть начеку… А главным было то, что мучило Шайтана с рассвета, – где сам хозяин, куда он взял и пропал?
Тихим, опасливым скулением он спросил об этом.
– Угу, – очнулся, снова вздохнул похожий, бросил ставшую короткой палочку, положил ладонь на макушку Шайтану. – Видишь, как оно – вдруг… – Раз, другой провел вдоль шерсти, кашлянул, и голос его стал поживее: – Сейчас, значит, я тебя покормлю, попою. Сделаешь свои дела – и давай в будку обратно. Две ночки нам предстоят – э-хе-хе…
Две ночи и два дня Шайтан провел в основном взаперти. Тело ломило от постоянного лежания, лапы затекли, голова кружилась от духоты. Хозяин, делая для него этот домик, явно не предполагал, что Шайтану придется в нем находиться так долго. Да и забирался он туда по собственной воле нечасто – в грозу и сильный дождь, и в морозы самые нестерпимые. Тогда будка была удобной – Шайтан сворачивался клубком и дремал, дыша в теплую сухую шерсть. Теперь же дремать не получалось, и не получалось больше не от неудобства, а из-за тревоги.
Шайтан смотрел в щель плиты до рези в глазах, видел, как по ограде ходят чужие люди, слышал чужие голоса, которые шуршали, шуршали непонятными словами, и лишь из речи похожего он мог выудить что-то членораздельное: «…машину нашли… в магазин надо сходить… лапника нарубили?…» И, отзываясь на его голос, Шайтан громко, жалобно, протяжно скулил, бил головой твердую, шершавую стену плиты. Похожий на это коротко и угрожающе отвечал:
– Ну-ка тихо! Л-лежать!..
Поначалу Шайтан лаял на тех, кто шастал мимо, но вскоре понял, что бесполезно, и наблюдал молча, лишь дрожал лопатками, готовый в любой момент, при первой возможности выскочить наружу, и представлял, как грабят, растаскивают, уничтожают то, что так берег, о чем так заботился его хозяин… А хозяйку он за все это время не увидел ни разу, лишь улавливал где-то далеко ее слезливый, измученный голос.
Единственным не то что развлечением, а отвлечением от сумбура вокруг и в себе самом была для Шайтана охота на мух. То одна, то другая влетали через щели между плитой и входом и, противно, занудно жужжа, кружили под потолком, пытались сесть на шерсть. И Шайтан с небывалой злостью гонялся за ними, выгибая шею, рыча, щелкая зубами так, что в пасти появлялся вкус крови.
Похожий на хозяина выпускал совсем ненадолго. Под его взглядом Шайтан лакал воду, справлял нужду на привычном месте – возле трухлявой, лежащей на боку чурки за будкой. Потом похожий давал ему большой кусок хлеба и чуть
…Наступило утро третьего дня непонятности. С самого рассвета в ограде стало особенно суетливо, чужие люди бегали в избу, встревоженно бормоча, что-то озабоченно выкрикивая полушепотом. Потом все исчезли, ненадолго наступила тяжелая тишина, и – топот многих ног по крыльцу, протяжный разноголосый плач, но тоже словно бы полушепотом. И вот мимо Шайтана несколько чужих мужчин медленно пронесли большой длинный ящик, за ними пошла толпа в темном, с причитаниями и подвыванием. Шайтан заметил хозяйку в платке, лицо ее все было в морщинах и какое-то очень светлое, особенно по сравнению с платком и одеждой; она шла, качаясь, ее держал под руку похожий, сердито смотрел вперед…
Неизвестно откуда, но вдруг Шайтан уловил запах хозяина. Точно, его! Точно, тот запах, который он так долго искал, который ждал с позапрошлого утра, когда хозяин не появился на крыльце, как всегда, и не сказал: «Ну, как дела, Шайтанка?» Но в то же время это был очень странный запах – будто хозяин набил карманы вонючей лесной травкой и стоял где-то в стороне от всех этих идущих мимо будки людей. Он стоял там неподвижно, беспомощный, слабый. И тогда Шайтан, не жалея лба, ударился в плиту, которой загородили, упрятали его здесь, мучили, не давали увидеть, помочь хозяину. Плита подвинулась, сверху образовалась довольно широкая щель. Шайтан полез в нее, налегая на плиту передними лапами, помогая мордой и грудью. И тут же подскочил похожий, зашипел, толкая плиту обратно:
– Пшё-ол на место! На место, сказал!
Шайтан рявкнул в ответ, продолжая ползти наружу, и получил удар в голову, шатнулся вбок и назад, на какую-то секунду расслабил тело, и плита закрылась, зашуршали кирпичи, лязгнуло что-то железное, глубоко воткнулось в землю.
И сколько потом он ни пытался хоть на чуть-чуть снова сдвинуть плиту – она не поддавалась.
…Долго было совсем тихо. Нет, звуки рождались, вспыхивали почти беспрерывно, но все они были давно привычны, обычны, давно знакомы слуху Шайтана: кудахтали куры, пробегали ребятишки по улице, забасил на кого-то Пират и смолк; вскрикивали гуси, жужжали мухи, чирикали воробьи возле миски… Шайтан лег на бок, насколько возможно, высунул нос в щель у земли между плитой и будкой; теперь ему больше уже ничего не хотелось – он понял, хозяина больше не будет, его навсегда отняли. Больше незачем смотреть в трещину, рваться на волю. Лучше всего тоже не быть.
И впервые с того страшного утра Шайтан глубоко, в оба глаза, уснул.
Сквозь сон он слышал, как скрипела калитка, как чужие вернулись в ограду, как снова топали, топали по крыльцу. Но теперь он даже не шевелился, он лежал с неживым спокойствием, равнодушно слушал, и, казалось ему, полезь сейчас кто-нибудь из чужих прямо сюда, даже на хвост наступи, он не ответит, а просто застонет и, может быть, перевалится на спину, поджав лапы в знак того, что он побежден. Сдается.
Люди, тихо переговариваясь, волной прошли в избу, потом еще кто-то несколько раз пробегал мимо будки туда и сюда, а после этого ограда надолго опустела, в избе же многоголосо гудело, звякала посуда, однажды раздались и быстро смолкли рыдания хозяйки.