Шеломянь
Шрифт:
Невольно он оглянулся через плечо, на место, где лежал обряженный в последний путь. Странно, но там оказалось еще одно тело. Тело старика с холеной седой бородой; запрокинутое заострившееся лицо, отливающее подкожной синевой, это был именно труп, но не спящий человек.
Лицо умершего напоминало Святославу что-то близкое, только, возможно, забытое.
Свое лицо, как он мог его видеть в медном полированном зеркале либо в отражении на воде.
Святослав со страхом и недоумением глядел на самого себя, с закрытыми навечно глазами и залитыми воском ноздрями. Расчесанные
В горницу тихо вошли бояре и дружинники, и князь застеснялся своей неприбранности, этой жалкой рубахи из бедной холстины. Однако приближенные словно не замечали своего господина, все свое внимание сосредоточив на теле, лежавшем на тисовом столе. Один из бояр – Святослав подумал еще, что никак не может вспомнить его имени, – заботливо поправил паполому, накрыв мертвое лицо.
Молодые дружинники-гридни, заметно нервничавшие под боярскими взглядами, боевыми топорами стали рубить стену у по-прежнему закрытых ставен, не обращая внимания на отлетавшие прямо в лицо острые щепки. Вскоре часть стены со скрежетом подалась, тяжко осев наружу. Сверху посыпался потревоженный мох, проложенный для теплоты между бревен.
Шестеро бояр приподняли столешницу с телом и понесли ее к образовавшемуся пролому. Святослав Всеволодич недоуменно смотрел на свежие спилы ножек стола. Как же он не опрокинулся, слезая со столешницы, оказавшейся без опоры?
Что-то упало с крыши, затянув с собой новый поток земли и мха.
– Дурная примета, – произнес незнакомый голос над ухом князя. – Падение кнеса предвещает зловещее…
– Что? – спросил Святослав, обернувшись.
За спиной киевского князя никого не было.
Но и вопрос был не нужен. Святослав и без того знал, что драконья голова на крыше дома, прозванная на Руси кнесом, звалась в народе коньком. Иногда же – князем.
Падение князя… Действительно, дурная примета!
Сон так и не принес успокоения и отдыха. Князь Святослав Киевский пробудился рано утром, когда в небольшом доме корачевского воеводы еще все спали. За дверью раздавался ровный и мощный храп боярина Кочкаря. Ему вторило с улицы сонное поскуливание сторожевых псов.
Осторожное позванивание церковного колокола призвало прихожан к заутрене, хотя ясно было, что придут немногие. Для русского воина, в отличие, скажем, от византийского или западноевропейского, меч еще оставался в XII веке важнее креста.
Святослав сбросил в ноги тяжелую медвежью шубу и поднялся с лавки.
Господи, наконец-то шуба и лавка! Морок закончился, и явь вернула свою власть над чувствами князя. Святослав в приподнятом настроении пнул босой ногой дверь из горницы. За ней, на небольшой скамье, приставленной к стене, спал Кочкарь, вытянув ноги в грязных сапогах поперек дороги.
Почувствовав движение, боярин одним рывком направил туда острие меча, чудесным образом проросшего в правой ладони, и только потом приоткрыл мутные со сна глаза.
– Здрав будь, князь, – прохрипел Кочкарь, сглотнул
– Плохо, – ответил Святослав. – Смутный сон видел… Как думаешь, боярин, кто растолковать способен?
– Есть такой человек, – без раздумья откликнулся Кочкарь, проснувшийся настолько, что догадался наконец убрать меч в ножны. – Сейчас разбудим.
Твердым шагом боярин спустился по лестнице вниз. Там что-то грохнуло металлом, раздалась приглушенная ругань, и ступени лестницы заскрипели вновь, теперь только под тяжестью не одного, а двух тел.
Вперед себя Кочкарь пропустил мужчину средних лет, высокого и худого. Полный боевой доспех выдавал, что человек провел ночь в стороже. Подтверждало это и лицо, отекшее и помятое там, где не заросло густой бородой.
– Мечник Авдей, – заметил Кочкарь, – толкует сны не хуже Иосифа Прекрасного.
– С такими же последствиями для страны? – поинтересовался Святослав, припомнив, что библейскому фараону Иосиф напророчил семь голодных лет.
– Избави Бог, – ответил за мечника боярин, подталкивая оробевшего Авдея ближе к князю.
Святослав постарался как можно подробнее рассказать толкователю свои видения – как выглядело помещение, в котором он находился, внешность колдуна, особенности погребальной церемонии, такой необычной для христианина. Не забыл он упомянуть и о своем ощущении реальности происходившего, от которого не мог отделаться до сих пор.
Авдей только покачивал головой, слушая княжескую историю.
– Дурное вижу, – сказал он наконец. – К горю большому готовься, князь, к горю, предательству и даже к смерти… Чужой смерти, – поправился мечник, отшатнувшись от угрожающе сдвинутых бровей Кочкаря, – но близкого по крови человека… Слетят два сокола испить шеломом Дону, со златого престола поискать град Тмутаракань… И померкнут два солнца, и посекут соколов поганые сабли…
Авдей закатил глаза, и бельма, иссеченные кровеносными сосудами, бездумно уставились на князя. Пена зеленоватого гнойного цвета показалась в уголках его рта, прокладывая влажные дорожки к подбородку. Руки со сведенными вместе пальцами подрагивали, словно в судорогах.
– И спустится позор на славу, – не говорил уже, а кричал Авдей, подобный ветхозаветным пророкам, – и ударит насилие на свободу!..
Кочкарь взял толкователя за шиворот и сильно встряхнул, дабы привести в чувство.
Это подействовало. Мечник осмысленно поглядел на державшего его боярина, затем, с явным опасением, на князя. Раз с опасением, точно пришел в себя, подумал Кочкарь.
– Что за позор и насилие? – спросил он.
– Не знаю, – растерянно сказал Авдей. – Такое со мной впервые…
И здесь – лицо Авдея отекло, словно свеча, оставленная на ночь. Радужная оболочка глаз потемнела, неестественно расширились зрачки, челюсть отвисла, зримо удлиняя форму черепа. Поменялся и голос, став глухим и одновременно скрежещущим, как жернова внутри мельницы.
– Долг за тобой, князь! И за него ответишь. А не сам – родственники расплатятся! До седьмого колена платить будут!