Шерамур
Шрифт:
Даже которого, говорят, монах на смерть отысповедует, он и тому, мимо идя, еще кусочек котлетки в рот сунет - утешает: "жри". Тот и помирать остановится, а за ним глазом поведет.
И кончилось все это для Шерамура чем же? тем, что он сам не заметил, как, при его спартанстве, у него к концу службы собралась от жалованья "пригоршня золота". Сколько его там было - он не считал, но повез все в свою метрополию, к "швейцарцам", - чтобы делить. Привез к одному из митрополитов и "высыпал". Стали говорить и поспорили: тот "_все_" хотел взять на "дело", но Шерамур не дал. Он настаивал, чтобы прежде всего "сотворить какую-то вселенскую жратву", то есть "пожрать и других накормить", и ограничился
Шерамур увидал, что здесь делят неладно, и уехал в Париж. Здесь он знал честную душу, способную войти во все его многопитательные виды и оказать ему самое непосредственное содействие; драгоценный человек этот была Tante Grillade.
Она приняла Шерамура и его золото совсем не так, как "швейцарские митрополиты".
Tante Grillade ввела Шерамура в свой arriere boutique, {Задняя комната за лавкой (франц.).} что составляет своего рода "святая святых" еврейской скинии, и пригласила его всыпать там все золото в комод, запереть и ключ взять с собою. Voyou положили пока не собирать. Tante сказала, что знает нечто лучшее, - и назначила Шерамуру прийти к ней вечером, когда она будет свободна. Они вместе должны были обдумать, как лучше распорядиться таким богатством, которое в практичных руках нечто значило.
Шерамур, которому до сих пор никакие комбинации никогда не приходили, думал просто: оставить деньги у Танты и водить к ней голодных, пока она подаст счет и скажет: tout est fini. {Все кончено (франц.).} Но Tante Grillade была гораздо дальнозорче и умнее Шерамура, и притом, на счастье его, она имела на него планы.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Вечером, когда Шерамур пришел к Танте, он встречен был необыкновенно: "кормежная" зала, дальше которой и во дни благополучии не заходил Шерамур, теперь была свободна от гостей, подметена и убрана. В ней еще было влажно и пахло "картофелем и маркофелем", но в угле, шипя и потрескивая, горела маленькая угольная печечка и очищала воздух. Зато через открытую дверь виднелось настоящее чудо декоративного устройства. Arriere boutique, которая днем казалась отвратительным колодезным днищем, куда никогда не проникал свет и где Tante Grillade едва поворачивалась, как черепаха в шайке, теперь представляла очень приютный yroлок. Серая стена, которая заслоняла весь свет широкого, но совершенно бесполезного окна, теперь была заслонена пышною белою драпировкою с фестонами, подхваченными розовыми лентами. Вместо слабых, тщедушных рефлексов внешнего света комната была до изобилия освещена и согрета огнем двух ламп, стоявших по углам неизбежного мраморного камина. Вся эта комната была таи мала, что представляла какой-то клубочек, в котором ничто не расходилось, а все сматывалось. На пространстве каких-нибудь четырех квадратных аршин тут были и двуспальная кровать Tante Grillade, и комод, где теперь хранилось Шерамурово золото, и камин с веселым огоньком, и круглый стол, на котором прекрасно дымилась чистая вазочка с бульоном из настоящего мяса. Кроме этого, тут же стояли литр красного вина и корзинка с лакомством"четырех нищих".
Сама Grillade тоже была в авантаже: седые крендели на ее висках были загнуты как-то круче и крепче обыкновенного и придавали ее опытному лицу внушительность и в то же время нечто пикантное.
Здесь у места сказать, что Шерамур в этот раз _впервые_ вкушал хлеб и пил сок винограда tete-a-tete {С глазу на глаз (франц.).} с женщиной. И он не рассуждал, но чувствовал истину догмата, что для счастия недостаточно достать кусок
Затрапезный разговор их никем не записан, но он был очень серьезен и шел исключительно о деньгах. Tante доказала Шерамуру, что если держать его деньги в ее комоде и кормить на них voyou, то этих денег хватит не надолго; они выйдут, и voyou опять будет не на что кормить.
Шерамур согласился и задумался, a Tante Grillade показала выход, который состоял в том, чтобы пустить деньги в оборот. Тогда эти деньги дадут на себя другие деньги, и явится неистощимая возможность всегда жрать и кормить других.
Шерамур захлопал руками: "Voila, {Вот (франц.).} - говорит, - voila, это и нужно! Одна беда: как пустить деньги, кому доверить; кто не обманет?
Шерамур закивал головою: ему вспомнились его швейцарские митрополиты, и он как перепел забил: "Вуй, вуй, мадам, вуй, вуй, вуй".
А потом, когда вслед за тем Tante встала, чтобы подать compote des pommes, {Яблочный компот (франц.).} Шерамур, глядя ей стыдливо в спину, вымолвил:
– Да возьмите вы эти деньги, Танта!
– На какой предмет, monsieur?
– Да делайте что знаете, наживайте. Но Танта нашла это невозможным.
– Я наживу и умру, а вас выгонят.
– Гм... Да... подлость... А сколько бы человек можно постоянно кормить?
– Можно человека два кормить раза по два в неделю, или, еще лучше, троих каждое воскресенье. И кроме того, раз в год можно сделать особый пир, на котором никого не будет, кроме бездомных voyou.
У Шерамура даже сердце забилось от такой мысли, и когда Tante Grillade, вооружась щипчиками, принялась за noisettes, {Орешки (франц.).} он застенчиво приступил к ней.
– Ну так как же, Tante, - как это сделать?
– а Tante, надавливая крепкий орех, посмотрела на него и дружески ответила:
– Надо жениться.
– Ну вот! Зачем?
– Затем, что у вас тогда все будет общее, и если жена наживет - это принадлежит и мужу. Тогда, например, будь это я: я отдаю вам весь мой ресторан, и мы никого сюда больше не пустим.
– Да, да, вот... это самое: никого, никого не пустим!
– вскричал Шерамур, и в сладостном исступлении ума и чувств он схватил Tante за обе руки и мял их и водил из стороны в сторону, пока та, глядя на него, расхохоталась и напомнила ему, что пора убираться.
На другой день вечером его опять повлекли сюда и мысль о пире нищих и, может быть, приютный уголок при камине, чего он, по своей непрактичности, не знал, как устроить даже с деньгами.
И вот он опять явился и говорил:
– Можно ли, чтобы опять... здесь... по-вчерашнему?
– Ага, я понимаю: ты, плутишка, верно нашел себе жену и хочешь со мной говорить? Хорошо, хорошо, - садись: вот вино и баранина.
– Да; а жены нет. Вот если бы вы... захотели...
– Найти тебе невесту?
– Нет, если бы... вы... сами...
– Что это? уж не хочешь ли ты сделать позднюю поправку к проступку третьего Наполеона?
– Именно это!
– Но едва ли _это_ будет тебе по силам, мой бедный мальчик. Ведь тебе с чем-нибудь тридцать, а мне сорок восемь.
Видя простоту Шерамура, Tante Grillade решилась на этот случай сократить свою хронологию более чем на пятнадцать лет, но это было совершенно не нужно. Ни лета, ни наружность Танты не имели в глазах Шерамура никакого значения.
– Это ничего.
– А если так, то вот тебе моя рука и дружба до гроба.
Они обнялись, поцеловались и обвенчались, причем Танта безмерно возросла в глазах мужа через то, что получила какие-то деньги с какого-то общества, покровительствующего бракам.