Шериф
Шрифт:
Получше, чем у других. Это стоит признать. Наверное, только за это его и держат. А девчонка у них вообще класс! Стройная, черноглазая, смелая — огонь-баба! Молодец! Правда, Иван не помнил, как ее зовут, да это и не важно: она ведь там одна, ни с кем не перепутаешь. Хорошая девчонка!
За окном начинало смеркаться. Хижина Ивана стояла в тени густых высоких деревьев, поэтому даже летом сумерки начинались для него в четыре часа. А сейчас — шесть.
Старенький черно-белый телевизор отбрасывал на стекло дрожащие молочные отблески.
Полковник Петренко, как всегда,
За окном что-то мелькнуло. Иван насторожился.
Отражение телевизора — прыгающие серые силуэты и яркие пятна света — мешало рассмотреть, что там происходит. Вымышленная реальность — даже не сама она, а ее неверное отражение в стекле — заслоняла реальность действительную.
Иван нехотя поднялся с продавленного диванчика.
— Эй ты, кто там ходит лугом? Кто велел топтать покос? — Лесной Отшельник знал много стихотворений и с удовольствием их декламировал при случае, чаще всего — самому себе и Малышу.
«Малыш! Где ты теперь?» — Иван вздохнул.
Он приподнял дверь на провисших петлях — надо было петли на шурупы вешать, а не на гвозди, но на гвозди быстрее, да и мороки меньше — и распахнул ее настежь.
— Да с плеча, на всю округу, и поехал, и понес… — Твардовский не был любимым поэтом Ивана, а история про Ленина и печника казалась просто глупой сказкой (правильнее было бы назвать «Печник и Ленин», все-таки речь там в основном идет о печнике, ну да ладно), но в хрестоматии по советской литературе, которую Иван нашел на свалке после очередной инвентаризации школьной библиотеки, Твардовский занимал почетное первое место, обойдя на полкорпуса Маяковского.
Иван постоял на пороге, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумеркам после яркого экрана «Рекорда».
В дальнем углу маленького дворика шелохнулись кусты.
— Эй! Кто там? — Иван на всякий случай взял толстую хворостину, прислоненную к стене рядом с дверью. Она была его единственным оружием, не считая перочинного ножа, которым он чистил картошку и резал хлеб.
Малыш отозвался бы сразу, он бы не стал прятаться от хозяина.
Осторожно, боком, Иван направился в дальний угол, туда, где шевелились кусты. Правой рукой он крепко сжимал хворостину, а левую держал на весу, не хотелось пачкать красивую повязку, наложенную Тамбовцевым.
— Я вот тебе сейчас дам… — грозил Иван. — Сейчас ты у меня получишь…
По мере того как он приближался, все ощутимее становился неприятный запах. Смрад. Вонь от чего-то разлагающегося.
Так часто делал Малыш. Бывало, найдет дохлого крота или крысу — и давай кататься, втирая в густую шерсть частицы гнили. Так он отбивал запах псины, мешавший охотиться на мелких лесных зверьков, наделенных чутким обонянием.
— Малыш, это ты? Малыш!
Из кустов послышалось негромкое рычание. Иван остановился.
Волки вроде бы не рычат. Да и откуда здесь взяться волкам? Последнего подстрелили лет восемь назад. Может, какая собака забрела из города? Или одичавшая?
Конечно,
А так, одному… Черт его знает, кто там сидит. Кто там прячется в кустах.
Иван перехватил палку.
— Эй! — Он прошел еще несколько шагов. Теперь вонь резко била в нос. В глазах защипало. — Фу, зараза! — Иван вытянул руку и пошевелил палкой между веток кустарника. Листва зашуршала. Рычание стало громче.
Иван отшатнулся.
«Пожалуй, не стоит испытывать судьбу, — пронеслось у него в голове. — Пойду я лучше домой, а то, боюсь, Дукалис без меня не справится».
Он осторожно сделал шаг назад. Рычание усилилось. Иван медленно отступал, не сводя глаз с кустов.
Только не надо бежать. Если это одичавшая собака, она обязательно бросится.
Рычание становилось все громче и громче. Иван увидел, как на фоне темных листьев вспыхнули два ярких зеленых глаза.
Черт! Если это собака, то очень здоровая — вон глаза как широко расставлены.
Он вытянул перед собой хворостину, как шпагу. В его любимом романе «Три мушкетера» так д'Артаньян отступал от Миледи, приставлял острие то к груди, то к горлу, и потихоньку выбрался из ее дома. Только у Ивана была другая задача: добраться до хижины и успеть закрыть за собой дверь. Задвинуть на засов, а к окну придвинуть шкаф. И так пересидеть… До утра? Да, черт возьми, сколько потребуется!
Шериф вроде бы обещал утром зайти. Или не обещал? Как он сказал? «Утром обо всем мне доложишь…» Что это должно было означать? Что он сам придет? Или Иван должен прийти к нему? Не важно. Там будет видно. Сейчас главное — добраться до дома. Дом — самое надежное укрытие.
Иван постепенно приближался к хижине. Больше всего он боялся споткнуться и упасть. Тогда злобный зверь одним прыжком перемахнет расстояние до него и бросится на грудь.
Из кустов высунулась собачья морда, показавшаяся знакомой.
«Малыш! — подумал Иван и от удивления застыл на месте. — Это он! Что с ним случилось?»
Но когда пес показался целиком, Иван понял, что ошибся. Пес действительно был чем-то похож на Малыша. Все пропорции остались теми же, но само тело и голова словно выросли, стали крупнее в полтора раза. Шерсть из нежно-палевой превратилась в черную, лапы стали мощнее и толще, грудь расширилась и теперь нервно вздымалась в такт злобному рыку. Малыш, сколько его помнил Иван, никогда не рычал — только заливисто и громко лаял.
Но больше всего пугало не это. Больше всего пугали огромные, с палец величиной, клыки. Они были не белые, как у Малыша, а зеленые, будто это чудовище питалось травой. Слюна (если это можно было назвать слюной) густыми черными соплями свисала до самой земли и светилась на широкой груди зеленоватыми потеками. Светилась… «Как панель приборов в „жигулях“…»
Пес рычал, и из его черной пасти вырывалось смрадное дыхание. Оно долетало до Ивана, вызывая тошноту.
«Если бы… если бы рядом был Дукалис… с этой лихой девчонкой, — промелькнуло в голове у Ивана, — они бы в два счета разобрались с этой тварью».