Шестерки Сатаны
Шрифт:
— Подложи мне под голову еще одну подушку… — попросила она, в то время как ее гибкие и хулиганистые пальчики уже потянулись к Главной толкушке. Я вытянул руку, достал подушку, просунул под голову приподнявшейся супергадалки, уже ощущая, как одна теплая ладошка подхватила и уложила на себя упругую лиловую головку, а другая плавными движениями поглаживает ее сверху…
— Погладь его моими грудками… — прошептала Эухения, сквозь тяжкие вздохи, хотя я постарался не усаживаться на нее всеми 90 килограммами, а стоять на коленях.
Это было здорово! Просунув ладони под влажные и горячие, увесистые и мягкие — никакого силикона! —
Н-да! Пожалуй, если б она в молодости не медициной занималась и не спасала от ран сверстников Дика Брауна во Вьетнаме, то вполне могла бы поконкурировать с Соледад и Марселой на их основной путанской работе. Может, и гадалкой не пришлось бы работать… Впрочем, кто ее знает, какие у нее были в жизни периоды? Может, и подрабатывать приходилось.
Язычок ее вертелся беспрестанно, лизал, гладил, щекотал какими-то пупырышками, прижимал к щекам, зубам, н„бу. Губы жадно причмокивали, колечком стискивали толкушку. Я как-то незаметно убрал руки от грудей Эухении и ухватился ими за изголовье кровати, а потом стал слегка покачиваться, совершая какое-то подобие трахальных движений. Эухения, не выпуская толкушку, подхватила себя под груди и значительно крепче, чем я, притиснула их к движущемуся туда-сюда струменту. Потом она стала интенсивно, даже безжалостно, пожалуй, тереть свои сиськи об толкушку, царапая их при этом предусмотрительно подстриженными ноготками, жадно сопеть и дышать. В теле ее ощутилось напряжение и легкая дрожь, на лбу появилась испарина, над переносьем обозначилась заштукатуренная было морщина… В принципе, если б она еще минутку удержалась, то и меня бы довела до кипения, потому что я уже начал учащать свои колебания и заметно резче пропихивал прибор между сисек.
Но она успела раньше. Я ощутил, как она яростно сдавила грудями толкушку и одновременно так вмяла в них свои собственные пальцы, как я бы лично ни за что не решился. Аж пятна остались, по-моему. Напряженно сжавшись, она затем несколько раз дернулась, выпустила изо рта мокрую от слюны головку, откинулась на подушку и, расслабленно уронив руки, испустила истомный вздох:
— О-о-о-о-х-х!
Воспользовавшись небольшим техническим тайм-аутом, вызванным эмоциональной расслабухой, которая напала на Эухению, я решил маленько остудить струмент, чтоб продолжить работу в нормальном режиме. Поэтому я отодвинулся назад и улегся набок, постаравшись при этом, чтоб толкушка не прижималась к партнерше.
Взяв Эухению за пухлый локоток, я осторожно и не спеша провел губами по влажной, солоноватой коже, до самого плеча, потом переехал к шее, лизнул подбородок, вызвав на ее лице поощрительную улыбочку. А правой ладонью в это же самое время я мягко скользнул по часто вздымающимся грудкам. Потом, добравшись губами до левого сосочка, покрутил вокруг него языком, потерся об него носом, пощекотал щетиной.
— Я восхищаюсь тобой… Ты — прекрасна, в тебе все идеально… Богиня! Царица ночи, королева красоты, фея наслаждения! — ворковал я самым нежным тоном жутко-глупейшие пошлости, а Эухения, прикрыв размазавшиеся
— Я плаваю в наслаждении… — промурлыкала она. — Ты утопил меня в нем…
Пока все сводилось к тому, что я, обцеловывая и вылизывая грудь супергадалки, помаленьку съезжал все ниже, и вскоре моя колючая морда стала пощекатывать ее большое и мягкое пузечко. Эухения захихикала:
— Ой, не надо, я очень боюсь щекотки! Хи-хи-хи-хи!
— А я очень люблю щекотать таких нежных женщин!
— Ой! Ха-ха-ха! — Живот у нее при этом трясся и дрожал всеми складочками. А я в этот момент мягко массировал его с боков руками и кончиком языка описывал кружочки вокруг пупка.
Покатавшись всласть по пузечку, я наконец-то разрешил правой руке опуститься к самому занятному месту. Мохнатому-премохнатому, жирненькому и пухленькому, таившемуся среди многочисленных складочек. Сперва я только прикоснулся к густым, жестким курчавинкам, начинавшимся почти от пупка, и слегка пошевелил их, не прижимая к коже. Я поворошил их, пощекотал всеми пятью пальцами, сначала наверху, на животе и в нежных ложбинках между бедрами и животом, потом просунул ладонь между большущими пухлыми ляжками, горячими и мокрыми от пота, и стал осторожно копаться в зыбких складочках… Эухения слегка сжала ляжки и игриво пропищала:
— Не пущу, не пущу…
— Пустиш-шь… — прошипел я, и средний палец, распутав волосяные заросли, пронырнул в скользко-липкую щелочку. Его подушечка почти сразу же наткнулась на нечто, похожее не то на улитку без ракушки, не то на толстенького червячка, только очень тепленького и нежного. За средним последовал указательный, и вдвоем они принялись бережно поглаживать неизвестного науке зверя.
— О-о-о! — простонала Эухения. — Это невыносимо прекрасно!
«Ты еще скажи, корова старая, что тебе никогда и никто так не делал!» — подумал я про себя, но ничего, конечно, вслух не сказал.
Пока пальцы правой руки забавлялись между ляжек, все интенсивнее проникая в глубь складочек и массируя обнаруженного там «червячка», левая, чтоб не скучать, играла с сисечками, ворочала их с боку на бок, гладила, пощупывала, проползала под ними и между ними. В результате я как-то неожиданно обнаружил, что лежу поперек Эухении, а она, сладострастно посапывая, жадно и судорожно поглаживает меня по спине и ниже. Потом она крепко вцепилась мне в правый бок и стала исступленно дергать и трясти. В ритме этих колебаний заработала и моя рука, просунутая между ее ногами…
— У-у-у-о-ай-и! — завизжала Эухения, стискивая мою руку ляжками и так сжав пальцы, которыми держалась за мой бок, что у меня вырвалось изо рта несколько крутых матюков.
Едва она ослабила хватку и перестала судорожно дергаться, я развернулся, просунул руки ей в подмышки, коленями раздвинул ее ляжки, толкнулся вперед, и застоявшаяся, но ничуть не ослабевшая от долгого ожидания, упертая на дело Главная толкушка, смачно прошелестев по колючим кудряшкам, победоносно ворвалась в просторную, нежную и уже порядочно взмыленную писулю. От резкого толчка жалобно скрипнула кровать, и звякнули стаканы, стоявшие на тумбочке. Эухения, ощутив в себе то, о чем мечтала и грезила, сладко дернулась, крепко стиснула меня жирными ляжками, радостно взвыла: