Шестеро
Шрифт:
– Сам копай! Тут тебе рабов нет! – Гулин рванул телогрейку, обнажая голую грудь.
Тяжким сном кажется все это Сашке, его опять начинает тошнить, голова кружится, но он ясно видит лицо Свирина и думает: «Может ли это быть?» – Свирин улыбается.
– Эх, ты! – говорит он Гулину, и его улыбка необычна. – Ты как дедушкин гриб – пыхнул и выдохся… Бери лопату, Гулин, и копай!
Как от удара, отшатывается Гулин, заглядывает в лица трактористов. «Не хотят копать!» – молнией проносится в голове, и эта мысль не успевает погаснуть, как Гулин хватает с земли лопату, замахнувшись широко и сильно, опускает
– А почему ты железную лопату не ухватил? Она же рядом лежит… Шо ты за деревянную ухватился? Семен, посмотри-ка на него!
Но не отвечает старший Захаренко, неторопко, переваливаясь, идет к Гулину навстречу ветру, кивнув младшему брату:
– Ходи за мной!
Он берет Гулина за воротник правой рукой – левая на перевязи, встряхивает, как мешок перед завязыванием, придвигает лицо к лицу. Гулин лязгает зубами, хочет вырваться, но не смеет – идет спокойно младший Захаренко, приготовился к прыжку Калимбеков.
– Дал бы я тебе раза, да жалко – снег некому будет рыть, – говорит старший Захаренко мечтательным, расслабленным голосом. – Бачили мы таких, как ты, не однажды. Я всю дорогу к тебе приглядываюсь. Что, думаю, сробится?
Зло смеется младший брат:
– Сволочь какая оказалась! Лезет попередь батьки в пекло! Ну кто его просил в воду лезть? Сам попер! Показать себя надо! Эх, брате, не люблю таких! – И просительно добавляет: – Дай, Семен, я ему раз влеплю! Душа не терпит! Ничего ему не станет – копать еще лучше будет!
Серо все вокруг, мрачная вьюжная ночь, но и во тьме видно, как белеет лицо Гулина. Видит это Свирин и болезненно морщится: повинуясь безотчетному чувству, просит старшего Захаренко:
– Отпусти ты его!
– Иди, гнида! – Старший Захаренко брезгливо отталкивает Гулина.
Сашка покачивается тоже, и кажется ему: рука старшего Захаренко сейчас протянется и к Сашкиному воротнику, безжалостно встряхнет, как мешок перед завязыванием. Мир переворачивается перед глазами Сашки. «Струсил, струсил! Сашка Замятин трус!» Совсем близко бесстрастное лицо старшего брата Захаренко, вот оно рядом. Сашка замирает и боится только одного – не показать страха. Он старается быть спокойным, сжимает губы.
– Совсем замордовали хлопца! – говорит старший Захаренко и подхватывает покачнувшегося Сашку. – В трактор нужно унести. Бери, ребята!
Сашка не понимает его слов, но чувствует, как ласкова и податлива рука Захаренко, как мягок его голос. «Ах, да! – думает Сашка. – Он же не видел, как я бежал, он не знает, что я струсил… Об этом знает Калимбеков, дядя Рахим знает…» Он покачивается, как на волнах, теплая полоса воздуха касается Сашкиного лица – Сашка в тракторе.
Воет по-волчьи ветер, заметает тракторы…
Рахим Калимбеков укутывает Сашкины ноги двумя тулупами, шепчет ласковые слова, успокаивает Сашку и, когда тот засыпает, уходит в буран откапывать тракторы. Сквозь залепленные снегом глаза видит Калимбеков работающего Гулина и начинает петь:
Ра-ас-цветали яблони и груши…
Его
Рядом работают братья Захаренко. Рассчитанны и неторопливы их движения, экономно тратят они силу. Старший Захаренко работает одной рукой, помогая ей коленом; он ловко приспособился, лучший его помощник ветер. Братья идут рядом, шаг в шаг, как в боевом строю. Младший изредка косится на старшего – не отстал ли? Старший не отстает. И оба иногда оборачиваются к Свирину: как он?
Свирин работает. Он роет снег и беспокоится о том, не замерзает ли вода в машинах, не заметет ли их метель? А иногда он думает о том, что в Зареченском леспромхозе люди сидят без дела, ждут тракторы. В конце месяца, когда выдают получку, приходят люди домой к женам, детям, виновато косят глаза: мала получка. Откладывается покупка новых пальтишек ребятам, платьев женам…
– Эхма! – вздыхает Свирин и думает уже о своем, домашнем. Как ребятишки, не натаскали бы из школы двоек. Старший слаб по арифметике, младший учится хорошо, но больно драчлив, непоседлив, не натворил бы чего. Вот уж совсем не в отца! Он, Свирин, шума не любит, живет тихонько, спокойно; наверное, поэтому и был на фронте разведчиком – специальность тихая, незаметная, аккуратная. Младший не таков. В кого бы ему – мать тиха, добра, послушна.
– Эхма! Давай, друзья-товарищи, двигай тракторы.
13
Сашка Замятин молод. Каждый мускул, каждый нерв, каждая клеточка Сашкиного мозга молоды. Три часа глубокого, спокойного сна, и Сашка Замятин бурлив и крепок, как молодое вино. Проснувшись в кабине трактора, он ощущает здоровье, молодость, силу, рывком поднимается, расправляя мускулы. Но тесна кабина трактора, и Сашка ударяется головой о железный верх.
Боль от удара пустяк, другая боль сильнее – он вспоминает вчерашнее. Глухой стон вырывается из Сашкиной груди; он зажмуривается, закусывает нижнюю губу – почти физическую боль испытывает Сашка. Струсил, струсил!
Сашка молчком выкатывается из кабины.
В мире ничего не изменилось, пурга не унялась. Впереди, во мгле, фигуры трактористов. К ним бежит Сашка, сгибаясь под ветром. «Не думай ни о чем, беги!» – приказывает ему кто-то посторонний, и он бежит. Калимбеков оборачивается к Сашке, и тракторист не видит на его лице знакомого доброго выражения. Калимбеков предостерегающе машет рукой, тише, молчи, не двигайся. Сашка замирает на месте и видит, что так же замерли все трактористы. Они прислушиваются к чему-то.
– …А!.. А!.. – раздается звук в пронзительном вое ветра. Временами он стихает и возникает опять – слышнее: – А-а! А!.. А!..
– Человек! – говорит Свирин. Он стоит, открыв рот, чтобы лучше слышать. – Человек!
– Человек! – подтверждает кто-то.
Голос приближается, и вскоре в пурге показывается расплывчатая фигура человека, покачивающаяся из стороны в сторону. Человек идет на лыжах. Что-то знакомое чудится в его фигуре Сашке.
– Здравствуйте-ка! – говорит человек, приблизившись, и Сашка узнает в нем хозяина дома, в котором они останавливались. Он с ружьем в руках, подпоясан патронташем и в этой одежде кажется еще стройнее, выше. Его лицо красно и весело.