Шестеро
Шрифт:
Старший брат долго хранил секрет: в районном центре принимали в школу трактористов. Он ушел в город тайно ранним утром, когда все в доме спали, а отец – старшина артиллерии Захаренко – воевал с немцами под Москвой. У старшего брата была за пазухой спрятана справка от председателя колхоза, в которой было сказано, что «податель сего документа парень справный». С этой справкой он и пришел в школу механизации, чинно, спокойно стал ожидать своей очереди и вдруг рот разинул – в комнату ворвался младший брат и поднес старшему под нос дулю. Выкуси! И показал справку, где было сказано, что младший Захаренко парень
Трактористами братья стали в один день и в один час. Еще туже завязался узелок соперничества – старший сто двадцать процентов нормы, младший – сто двадцать пять. Но вот беда: были дни, правда редко, когда братья и полнормы не выполняли. Докрасна накалится мастер лесозаготовок, чешет кулак о кулак в бессильной ярости, но невозмутим какой-нибудь из братьев.
– Шо вы кричите? Наш Семен тоже отдыхает, тоже ни кубика не подвез. Кричите на него, а я всегда работать горазд.
Остряки боялись открыто подтрунивать над братьями, шептались в углах: «Слабо организовано соревнование братьев Захаренко, формально!» Но все признавали – лучше трактористов в леспромхозе нет. Их машины, как два близнеца, вылощены, ну прямо картинки, а не дизельные тракторы.
Когда нужно было назначить водителей на перегон машин в новый леспромхоз, директор леспромхоза, ни секунды не думая, назначил братьев.
Удобно устроился старший брат на мягком сиденье, жует хлеб с салом и насмешливо косится на брата: дорожка как скатерть, делать нечего. Но не видит иронической улыбки младший Захаренко – спит. «Ишь ты, барчук, – думает старший, – и не тряхнет его, не кинет. Як в санатории развалился! Дрыхло проклятое!» И смотрит на часы – пятнадцать минут осталось. «Начнутся бугры, лога – вот будет дело. И не выспишься как следует!» – продолжает размышлять он и даже жевать забывает: молча сидит с полным ртом.
6
На рассвете машины подошли к деревеньке, глубоко утонувшей в снегу.
Ни человека на улице – вьется из низких труб синий дымок, голубые тени затаились у плетней: на скворечниках, как тюрбаны, – белые шапки снега, просвечивающего розовым. Лениво опустив хвост, прошел по улице лохматый, видимо, чем-то недовольный пес, оглянулся на тракторы, разинул пасть, зевнул. Из скрипучей калитки выскочила женщина в полушубке, в валенках на босу ногу; подбежала к колодцу, наклонилась и, подхватив ведра, обернулась к трактористам, исподлобья разглядывая их.
– Привет, хозяюшка! – закричал Гулин, на ходу выпрыгивая из машины. Он подбежал к женщине, склонился в шутливом поклоне. – Не напоишь ли господ трактористов чайком?
По снегу плыли голубые тени. На щеках у женщины – яркий румянец, словно кто-то мазнул акварелью. Улыбается женщина, поводит плечами – не холодно ей, голоногой, в расстегнутом полушубке: много тепла накопило за длинную зимнюю ночь молодое, здоровое тело.
Улыбнулась женщина, подражая Гулину, склонилась в полупоклоне:
– Я согласная. Вы проходите…
Трактористы высыпали из машин, разминая затекшие ноги, приплясывали, гулко хлопали рукавицами друг друга по спине. Заглушив машины, гурьбой пошли за женщиной в дом – прошли в скрипучую калитку, стали сбивать с валенок снег, слушая, как Гулин любезничал с хозяйкой, рассыпался бисером:
– Дело у нас, гражданочка,
Свирин, старательно обметавший валенки, покачал головой.
– Сама видишь, хозяюшка, – подмигнул Гулин и первым вошел в избу. – Принимайте, люди добрые, незваных гостей!
Пахнуло горячим, застоялым запахом свежего хлеба, овчины, детских пеленок и еще чего-то знакомого, родного, повеявшего далекими воспоминаниями уюта, непритязательной мальчишеской радости. Посредине комнаты крепкий длинный стол на толстых ножках, вокруг скамейки; левую сторону комнаты занимает печь, выкрашенная подзелененной известкой, на трех стенах окна, между которыми в простенках висят портреты, репродукции, вырезанные из журналов. Пол сложен из толстых широких половиц яично-желтого цвета. В нарымских деревнях пол не моют, а скоблят широким острым ножиком, после чего он блестит, как навощенный. У стены, выходящей на улицу, скамейка, на ней притихшие и испуганные трое ребятишек в одинаковых синих рубахах. Над столом висит большая, красивая и, видимо, дорогая люстра, поблескивающая стеклянными подвесками. В левом углу маленький столик, заваленный книгами и тетрадями: здесь занимаются ребятишки.
Хозяин дома, мужчина в поношенной гимнастерке и ватных брюках, степенно поднялся навстречу:
– Бывайте гостями… Видел, видел, как Зинаида людей морозила…
Хозяин сдержанно улыбнулся серыми серьезными глазами. Был он невысок, но строен, подтянут и красив по-своему – неяркой красотой матового лица с хрящеватым носом, широким, синеватым от частого бритья подбородком. Смотрел он спокойно, углубленно, точно прислушиваясь к чему-то происходящему вне того мира, в котором он сейчас находился. Плавные движения его рук, тела, взгляд серых глаз вызвали у трактористов одинаковое чувство умиротворенности; таким же уютом и чистотой, как от дома, от веселой покладистой женщины, веяло от хозяина.
– Так прохаживайте, загостюйте, – пригласил хозяин трактористов, снова немного наклоняя голову. Они стояли у порога неподвижные и молчаливые. Поблагодарили:
– Спасибо! Мы пойдем! Снега б не натащить!
И снова чувство покоя, простой понятной радости охватило трактористов. Легко и радостно было видеть улыбку хозяина, следить за стремительными движениями молодой женщины, прислушиваться к шепоту ребятишек на скамейке – все это было родным, знакомым, близким каждому, словно давно, много лет назад они побывали в этом доме и долгие годы скучали по нем.
Свирин присел на порог, натужась, стащил с ног валенки, аккуратно сложил в них портянки и поставил в уголок к умывальнику. То же самое сделали и другие, оставшись в толстых шерстяных носках. Потом опять замерли на месте, ожидая вторичного приглашения хозяина, который зорко следил за гостями и не заставил ждать:
– Да и снимать бы пимов-то не надо, грязно в избе, ребятишки с утра понатоптали.
Молча выслушали это трактористы, украдкой покосились на хозяйку, ревниво и зорко оглядывавшую до блеска выскобленный пол, а ребятишки на скамейке опустили глаза на свои чистые босые ноги, давно потерявшие летний загар.