Шейн
Шрифт:
— Почему же тогда он ничего не делает? — спросил я. — Мне кажется, здесь последнее время здорово спокойно.
— Тебе кажется, вот как? — сказал отец. — А мне кажется, ты еще здорово молодой, чтобы тебе что-то там могло казаться. Не обольщайся, сынок. Флетчер задумал какую-то пакость. И долго тянуть не станет. У меня было бы куда легче на душе, если бы я знал, что у него на уме.
— Видишь ли, Боб, — Шейн говорил со мной так, как мне нравилось, — как вроде я взрослый мужчина и могу понять все, что он скажет, — Флетчер бахвалился и действовал так грубо, что сейчас дело доведено до крайности — или он все получит, или все потеряет. Это все равно, как
Мать вздохнула. Она смотрела на щеку Шейна — рана Уже заживала и превратилась в тонкий шрам, протянувшийся почти от самого уголка рта и назад, до уха.
— Я подозреваю, что вы оба правы. Неужели же опять предстоит драка?
— Как в тот вечер? — спросил отец. — Нет, Мэриан, не думаю. Флетчер не такой дурак теперь.
— Он не такой дурак, — сказал Шейн, — потому что знает — это ничего не даст. Если он такой человек, как я о нем думаю, то он это понял с первого раза, когда натравил на меня Криса. Я сомневаюсь, чтобы эта последняя драка была устроена по его приказу. Это Морган сам затеял. Флетчер выискивает какой-нибудь более тонкий способ — и более действенный.
— Гм-м-м, -сказал отец, слегка удивившись. — Какой-нибудь юридический трюк, что ли?
— Может быть. Если найдет. А если нет… — Шейн пожал плечами и глянул за окно. — Есть и другие способы. С таким человеком, как Флетчер, трудно что-то предсказывать. Все зависит от того, насколько далеко он намерен зайти. Но, что бы он ни задумал, как только у него все будет готово, он начнет действовать быстро и активно.
— Гм-м-м, — сказал отец снова. — Теперь когда ты так все объяснил, я вижу, что ты прав. Это как раз в его духе. Могу побиться об заклад, ты уже раньше сталкивался с кем-то вроде него. — Шейн не ответил, только все так же глядел за окно, и отец продолжал: — Хотел бы я иметь столько терпения, сколько у тебя. Меня это ожидание просто изводит…
Но долго нам ждать не пришлось. Буквально на следующий день, в пятницу, когда мы доедали ужин, Лью Джонсон и Генри Шипстед принесли новости. Флетчер вернулся, и вернулся не один. С ним приехал какой-то человек.
Лью Джонсон видел, как они сходили с почтового дилижанса. У него была возможность насмотреться на них, пока они возле станции ожидали лошадей с ранчо. Правда, уже начинало темнеть, и он не смог толком разглядеть лица незнакомца. Однако света из окон почтовой станции хватило, чтобы увидеть, какой породы этот человек.
Он был высокий, довольно широкий в плечах и тонкий в талии. Держал себя с горделивой важностью. Усы у него были шикарные, ухоженные, а глаза — Джонсон успел заметить, когда в них отразился свет из окна — были холодные, и имели особый блеск, который обеспокоил Джонсона.
По одежде своей этот незнакомец был явный щеголь. Правда, это ни о чем не говорит. Когда он повернулся, пиджак — из той же материи, что и брюки, — раскрылся, и Джонсон смог разглядеть то, что раньше было припрятано. Чужак носил два револьвера, здоровенные пушки сорок пятого калибра, в кобурах, подвешенных довольно низко и не сбоку, а просто спереди. Кобуры эти были внизу привязаны тонкими ремешками к ногам. Джонсон сказал, что заметил маленькие пряжки, когда на них блеснул свет.
Фамилия
Лью Джонсон забеспокоился и пошел в заведение Графтона, чтобы потолковать с Уиллом Атки. Уиллу всегда было известно больше всех насчет людей, которые могли бы тут объявиться, потому что он исправно наматывал на ус все, что удавалось подслушать из разговоров посетителей, забредающих в бар. Уилл сперва не поверил, когда Джонсон назвал имя. «Да что ему здесь делать?» — все спрашивал Уилл. А потом пробормотал, что этот Уилсон — поганый тип, убийца. Он — ганфайтер, говорят, умеет одинаково стрелять с обеих рук и выхватывает оружие так быстро, как самые лучшие из них. Уилл добавил, что слышал, будто он приехал в Шайенн из Канзаса, говорили, он там троих убил, и никому не известно сколько еще на юго-западных территориях, где он обычно вертелся.
18
Старк (англ.) — резкий, холодный, окоченевший.
Лью Джонсон все тарахтел, добавлял детали по мере того, как припоминал их. Генри Шипстед горбился на стуле у печки. Отец хмуро косился на свою трубку, рассеянно выискивая по карманам спичку. И тут Шейн заткнул Джонсона, да так внезапно, что нас всех просто поразило. Голос его был резкий, чистый, он как будто потрескивал в воздухе. Просто чувствовалось, как он начал командовать в этой комнате, нами всеми, в ней сидящими, командовать.
— Когда они появились в городе?
— Вчера вечером.
— И вы только теперь надумали рассказать об этом! — Голос Шейна звучал сердито и презрительно. — Да, Джонсон, фермером ты родился, фермером и помрешь. — И резко повернулся к отцу. — Джо, соображай побыстрее. У кого самая горячая голова? Кого легче всего завести, чтоб наделал глупостей? Это Торри? Или Райт?
— Эрни Райт, — медленно проговорил отец.
— Шевелись, Джонсон. Давай забирайся на свою кобылу и спешно лети к Райту. Доставь его сюда. И Торри подбери тоже. Только сперва Райта.
— Для этого ему придется отправиться в город, -тяжело проговорил Шипстед. — Мы их встретили по дороге, они уже въезжали в город.
Шейн вскочил на ноги. Лью Джонсон неохотно плелся к выходу. Шейн оттолкнул его в сторону. Он сам бросился к дверям, распахнул их толчком и вылетел наружу. Остановился и наклонился вперед, прислушиваясь.
— Ну тебя к черту, парень, — пробурчал Шипстед, -чего ты горячишься? Мы им сказали про Уилсона. Они заедут сюда на обратном пути… — И тут его голос угас. Теперь мы все уже слышали — по дороге неслась галопом лошадь.
Шейн вернулся в комнату.
— Вот тебе и ответ, — с горечью в голосе сказал он. Схватил ближайший стул, поставил к стене и сел. Огонь, полыхавший в нем минуту назад, угас. Он сидел, погруженный в собственные мысли, темные и безрадостные.
Мы слышали, как лошадь заскользила и остановилась перед нашим домом. Звуки были такие отчетливые, что вы будто сквозь стенку видели, как упираются передние ноги и копыта врезаются в землю. Тут же в дверь ворвался Фрэнк Торри. Шляпу он где-то потерял, волосы растрепались. Грудь ходила ходуном, будто это не лошадь неслась галопом, а он сам. Он уперся руками в дверные косяки, чтобы не упасть, и голос его прозвучал хриплым шепотом, хоть он и пытался кричать на всю комнату: