Шифр «X»
Шрифт:
Люди за дверью разговаривали по-французски, что меня вполне устраивало. В целом их беседа доносилась до меня нечленораздельным шумом, но отдельные фразы звучали вполне отчетливо, и то, что удалось разобрать, оказалось чрезвычайно интересным.
– Идиотская история! – услышала я сердитый и уверенный голос. – Не можем же мы перетрясти всю Европу, сантиметр за сантиметром!
– Эх, надо ж было так ошибиться! – воскликнул с раздражением другой голос. – И убить ее мы не можем, вообще ничего ей не можем сделать, пока не скажет…
Дальше ничего нельзя было расслышать, но вот неожиданно
– Да нет, наверняка поймет. А если даже и не поймет, достаточно того, что сообщит в полицию. Хотя бы о том, что увидит!
– Так какого черта нужно было тащить ее с собой?
– Другого выхода не было. Теперь уже ничего… Голоса звучали приглушенно, я с трудом улавливала лишь обрывки фраз:
– …так она нам и скажет! Ты бы на ее месте сказал?
– У меня идея! Предложим ей вступить в дело.
– Шеф не согласится!
– Дурак! Зато она согласится, все скажет, а потом несчастный случай…
И дальше опять неразборчивый гул голосов, из которого я понимала лишь отдельные слова:
– …в долю… процент согласуем… можно наобещать…
– …неплохо придумано!
– …ни в коем случае не выпускать. Стеречь как зеницу ока до прибытия шефа…
– …наш единственный шанс – вытянуть из нее до этого…
– …если не забыла…
И опять неразборчивый шум, перекрытый властным голосом – видимо, старшего в компании:
– Ясное дело, потом ликвидировать, но бесследно! И не так халтурно, как обычно ты работаешь, а действительно никаких следов. Мы не можем рисковать.
– А не проснулась ли она? – вдруг с тревогой спросил другой голос. Одним кенгуриным прыжком я оказалась на своем диване, но не легла, решив, что сидеть имею право, а изобразить на лице состояние полной прострации мне не составит ни малейшего труда. Дверь, однако, оставалась закрытой, как видно, они не торопились проверить, в каком состоянии я нахожусь.
«Что же все это значит, черт подери? – думала я, сидя на диване с совершенно идиотским выражением на лице. – Что такое я должна им сказать? О какой ошибке они говорили? Сказать?.. А, так, значит, покойник… Дал маху, что и говорить. Действительно, ошибочка…»
Услышанное произвело на меня столь сильное впечатление, что я полностью пришла в себя и начала сосредоточенно обдумывать создавшееся положение. Значит, меня обременили какой-то потрясающе важной тайной. Минуточку, что он там говорил? «Все сложено сто сорок восемь от семи, тысяча двести два от «Б», как Бернард, два с половиной метра до центра». Так, что еще? Ага, «вход закрыт взрывом». Нет, что-то еще было. О рыбаке, кажется. Нет, не о рыбаке. «Связь торговец рыбой Диего». И еще что-то. Что же? А, вот: «Па дри». И не закончил. Интересно, что бы это все значило?
«Перетрясти всю Европу…» Видимо, они что-то где-то спрятали и зашифровали место, а этот блаженной памяти придурок доверил мне шифр. Действительно, нашел кому… А теперь эти негодяи за стеной хотят, чтобы я сообщила его им, если помню. Помню, а как же! Только сохрани меня Бог проронить хотя бы слово. Ясно, что потом меня сразу пристукнут – и поминай как звали. Сами так сказали. Могут и сейчас это сделать, чего проще – вытолкнуть из
Я взглянула на часы. Они еще шли и показывали 12 часов 15 минут. Я машинально их завела и принялась размышлять. Вода и вода, куда ни глянь, а летим мы на очень большой высоте. Столько воды – это наверняка какой-нибудь океан, на море не похоже, его не хватило бы, нечего и говорить.
Я вытащила из сумки свой драгоценный атлас, от одного прикосновения к которому испытала величайшее счастье, слегка, правда, омраченное создавшейся неприятной ситуацией. В моем распоряжении было два океана – Атлантический и Тихий. Самолет наверняка поднялся из Копенгагена, это отправная точка. Так, дальше. Я не могла проспать двое суток, иначе бы часы остановились. К Атлантике – налево, к Тихому океану – направо. Если бы это был Тихий океан, нам пришлось бы пролететь всю Европу и Азию. Нет, слишком далеко. Ага, вот еще много воды к югу от Индии, между Африкой и Австралией, но и здесь пришлось бы лететь через всю Европу. Из Копенгагена до Сицилии самолет летит пять с половиной часов, я знаю. А сколько времени я была без сознания?
Подумав, я пришла к выводу, что от десяти до одиннадцати часов. События в игорном доме развернулись около полуночи – может, в полпервого. Значит, прошло около одиннадцати часов. Как бы ни спешили мои похитители и какими бы средствами ни располагали, они никак не сумели вылететь раньше, чем через два часа. Ведь на Конгенс-Нюторв нет аэродрома, до него им пришлось добираться, да еще тащить меня в виде бесчувственной колоды, что отнюдь не ускоряло движения. А тащили меня, по всей видимости, осторожно, не волокли же, парик вон на голове остался… А раз говорят об ошибке, значит, меня они не предвидели, я для них неожиданность, это обстоятельство должно было задержать их. Так что и три часа можно накинуть.
Атласа мне уже было мало; я вытащила из сумки маленький календарик польского Дома книги, который уже не раз помогал мне в разных житейских перипетиях. Несколько минут сложных расчетов и многократные выглядывания в окно с целью установить положение солнца утвердили меня в мысли, что я лечу над Атлантикой, что в том месте, где я нахожусь, должно быть десять часов или девять тридцать и что мы летим в юго-западном направлении. Точнее, более в южном, чем в западном. И если вскоре под нами покажется суша, то это должна быть Бразилия.
Правда, мои рассуждения были чисто теоретическими, и тем не менее мне стало плохо при одной мысли о том, что я могу оказаться в Бразилии в своем зимнем пальто, в сапогах на меху, в теплых рейтузах и платиновом парике. Спрятав календарик в атлас, я сидела неподвижно, глядя бездумно на солнечные блики за окном, и пыталась как-то упорядочить свои мысли.
Тут открылась дверь, и вошел незнакомый мне человек. И надо признать, что этот момент был для меня наиболее подходящим, ведь я собиралась при появлении моих преследователей принять самый глупый вид. У человека, увидевшего меня сейчас, не могло создаться двух мнений на мой счет. Пожалуй, в нем могли зародиться лишь сомнения, способна ли я вообще соображать.