Шиповник и Ворон
Шрифт:
Пролог
Просыпаюсь с трудом, выныриваю из липкого теплого мрака и расклеиваю слипшиеся веки. Глаза режет светом, так что приходится прикрыть их ладонью и не делать резких движений. Голова — бочка с маслом, а со дна тяжело поднимаются к поверхности крохотные мысли-пузырьки. Они лопаются где-то у висков и растекаются вязкой горячей волной тупой боли, чтобы стянуться в противный пульсирующий узелок в затылке.
Во рту неприятная горечь, а в руках такая слабость, будто я две недели провалялась в лазарете.
Приподнимаюсь
Вообще. Ноль. Ничегошеньки.
Пытаюсь вспомнить, что же было вчера, но в голове провал размером с лунный кратер.
Кажется, я пила. Много и жадно. С вдохновением, самозабвенно, как могут пить только люди на грани отчаянья.
Хотела забыться, и вот вам результат.
Сажусь на постели.
Как ни странно, я оказалась в постели, да.
Вот только это не моя постель, готова руку дать на отсечение. Поворачиваю голову и застываю каменным изваянием.
— Срань. Господня, — чеканю слова и рассматриваю двоедушника. Он закинул руки за голову и мирно спал.
Зажмуриваюсь до красных кругов под веками и медленно открываю глаза.
Ничего не меняется: двоедушник все так же лежит рядом, чуть повернув голову в сторону окна, откуда на умиротворенное лицо льется красноватый свет восхода. Каштановые волосы растекаются по подушке, скрывают часть лица, а мощная грудь мерно поднимается и опадает.
На смуглой коже отчетливо проступают красные царапины и пара капель запекшейся крови.
Жар бьет по щекам наотмашь, прокатывается по телу маковым румянцем обжигающего стыда.
Скатываюсь на пол, затравленно осматриваюсь и вижу в углу полотенце. Укутываюсь в него, как в броню, и вцепляюсь пальцами в волосы. Виски сдавливает тяжелый невидимый обруч, и боль бьет под колени.
— Как же это я?! — шиплю сдавленно. — Мы что…мы того…?
Медленно возвращаюсь к постели и откидываю уголок покрывала. Замечаю несколько капель крови на простыне и тихо скулю. Не от страха, нет.
От злости на себя.
И на двоедушника, что воспользовался ситуацией!
— Пить надо меньше, — бормочу под нос. — А вдруг он не воспользовался? Вдруг ты сама предложила?
Дура-дура-дура!
Неделю его знаешь, толком не разговаривали даже!
Господи, я же повела себя как…как…
— Как шлюха, — выдыхаю и шарю взглядом по комнате, но одежды нигде нет. Только на кресле с высокой спинкой повисла мужская рубашка. Хватаю ее и натягиваю остервенело, едва не рву по швам, впиваюсь ногтями в подол и закусываю губу.
Запах крепкого чужого тела укутывает плотным коконом, а в животе скручиваются горячие узлы.
Прочь! Бежать надо. Немедленно! Пока он не проснулся, пока не пришлось открывать рот и что-то говорить. Оправдываться, сгорать от стыда.
Терпеть взгляд, полный
Нет, не хочу! Я просто не вынесу.
Касаюсь панели у двери и выскальзываю в коридор, а через секунду из груди вырывается истеричный смешок, когда понимаю, что наши номера — соседние.
— Гостиницу придется поменять…
***
Расхаживаю по комнате загнанным зверем, а ворон радостно каркает в уголке. По-идиотски повиснув на шторе головой вниз, он смотрит пристально и насмешливо, сверкает желтыми глазищами. Я же занимался истязанием: рвал волосы на голове.
Когда проснулся, то осознание пришло не сразу, а вот потом…
Идиот. Животное!
— Ты меня почему не остановил, жопа пернатая?! — рычу на ворона, злюсь и нервничаю. Но что он мог сделать? Ничего.
Ни-че-го!
Да и не захотел бы он. Сам же девушку выбрал, в мои мысли ее вплел накрепко.
И я ничего не мог противопоставить мягкой манящей отзывчивости, что Ши бросила мне в лицо. Лучше бы пулю в лоб вогнала! Только закрутила все, затянула узел, ворвалась в мой крохотный мирок рыжим ураганом.
Теплая, ласковая, совсем другая, не похожая на себя настоящую. Одурманенная алкоголем, обнаженная как душой, так и телом. Слишком большое искушение.
А что нужно делать с искушениями, чтобы они не терзали?
Правильно. Поддаваться им.
И я поддался. Нырнул в омут с головой: был груб, даже жесток, а она все принимала, как данность, ни разу не сказала «нет» или «хватит». Только царапалась сильнее и, кажется, смеялась, будто не верила, что все это — настоящее. Оставляла на коже отметины и укусы, подавалась навстречу с таким ожесточением и отчаяньем, что похоть только сильнее скручивала бедра и несла вперед.
Ни секунды передышки и я так крепко с ней теперь связан, что хоть вой.
Идиот! Какого хрена поселился с ней по соседству? Другого места не нашел? Чувствовал же, что бежать надо, что девка под кожу забирается, в кости въедается кислотой и жаром.
Вот и пожинай плоды. Жуй тщательно, не подавись.
Ворон покачивается, цепляясь лапами за синтетическую ткань, а я запускаю пальцы в волосы и смотрю на развороченную страстью кровать.
Я даже не сразу понял, что она никогда…
С чем мне сравнивать? Все женщины попадали в мою постель с каким-то опытом, пусть даже минимальным, а тут…
— Какой же ты мудак, Герант. Самому от себя не противно?
Противно! Не то слово. Как дикарь ворвался в цветущий сад и истоптал его тяжелыми сапожищами. Оставил за собой только разрушения и холод. Даже не потрудился спросить, в порядке ли она. Отрубился, получив свою порцию удовольствия.
— Сбежит еще, дурочка, — бормочу тихо. — Нельзя это все так оставлять.
Шиповник