Ширали
Шрифт:
Маколи несколько раз с ожесточением стукнул каблуком одного сапога о носок другого, как вдруг ни с того ни с сего, покрытый грязью, остроконечный, тяжелый каблук оторвался и ударил Ригана чуть пониже колена. Кожу содрало до крови.
Риган с проклятием схватился за ногу и сел. Когда штаны высохли, на заду его, словно заплата, чернело и коробилось темное пятно.
– Когда мы будем обедать?
Та же дорога, его первая трудная дорога, только сейчас она кажется легкой. Стала легкой уже давно. Вот он снова идет по ней спустя семнадцать лет, а за ним тащится его ребенок. И оттого, что за ним тащится этот ребенок,
– Хочу обедать.
– Чего ты хнычешь?
– разозлился Маколи.
– Хочу обедать.
– Будешь обедать, когда я скажу.
Девочка ничего не возразила, и Маколи почувствовал, как желваки на скулах перестали ходить.
– Можешь еще немного пройти?
– спросил он хмуро.
– Могу, - ответила девочка.
Маколи настоял на своем. Еще сто ярдов - закрепление победы. Достаточно. Теперь ей понятно, кто у них главный.
– Ладно, здесь вскипятим чайник. Вот, что нужно сделать. Видишь тот чертополох?
– Какой? Тот большой?
– Нет. Тот еще растет. Видишь эти вот сухие стебли на земле? Вот они. Выбирай только самые крупные. Маленькие не бери. Давай, да поживее.
Он поставил на землю свэг, вынул из него оловянные тарелки и оловянные кружки. Хотел взглянуть, как справляется его помощница, но девочка исчезла. По крайней мере, так казалось. Сидя на корточках, Маколи не видел ее, но когда встал, заметил маленькую фигурку на земле за четырехфутовыми зарослями чертополоха.
– Эй!
Соломенная шляпа повернулась в его сторону.
– Здесь какая-то странная штука, папа. У нее полосатое платьице и ужасно много ног. Подойти сюда посмотри.
– Ты что, забыла про чертополох?
– рассердился он.
Девочка поднялась с земли.
– Сейчас соберу.
– Толку от тебя чуть. Уж и чайник бы давно вскипел, а мы все с тобой разговариваем.
Ему потребовалось всего несколько минут, чтобы собрать самые крупные из высушенных солнцем стеблей и сложить из них костер. Солнце светило так ярко, что языков пламени почти не было видно, но стебли сворачивались и тлели, и жаркий сухой ветерок шевелил их. А вскоре забушевал ровный невысокий огонь.
В степи чертополох заменяет дрова.
Он развязал мешок с едой и достал оттуда кусок копченого мяса, хлеб и несколько помидоров. Отрезав от хлеба два ломтя, он воткнул в каждый из них по трехзубовой проволочной вилке и поставил вилки у огня. Потом намазал поджаренный хлеб маслом, не забыв закрыть банку крышкой, и положил каждый кусок на отдельную тарелку вместе с мясом и разрезанными пополам помидорами. Чайник уже пел, чуть бренча, и бурлящие пузырьки начали подниматься верх.
– Ты же говорила, что хочешь есть.
– Хочу.
– Все готово.
Девочка ковыляла по ухабам, как зачарованная, не сводя взгляда с чего-то, что она держала в руке.
– Папа, посмотри, - она протянула руку.
– Это гусеница.
– Она кусается?
– Нет. Но если ты будешь поднимать все, что видишь, кто-нибудь тебя укусит.
– Можно я оставлю ее у себя?
– Как хочешь.
Глаза девочки засветились от удовольствия. Она обхватила его шею ручонками и крепко поцеловала его в шляпу.
– Спасибо, папа, ты хороший.
– Ладно, ладно, -
– Садись есть.
Он бросил щепотку чая в кипящую воду, снял котелок с огня, подхватив проволочной вилкой за ручку, и поставил у своих ног. Девочка ела жадно, рассеянно глядя, как кувыркаются чаинки.
– Чем ее кормят?
– Кого?
– Гусеницу. Она ест хлеб?
– Листья она ест.
Маколи налил в кружки принявший цвет патоки чай. Положил в него сахар. Не спеша стал отхлебывать. Девочка ждала, пока ее чай остынет. Она спрятала гусеницу в карман своего комбинезона и время от времени оттопыривала карман, желая убедиться, что гусеница еще там.
Пока они сидели и ели под лучами жаркого солнца, окруженные роем мух, которые прилетели за своей долей, на ведущей с запада дороге появился сгорбленный пожилой человек. Маколи сразу понял, кто он: бродяга, такой же, как он сам, только с равнин.
– Добрый день вам.
– Добрый день.
– Жарко сегодня.
– Да, не холодно.
Старик опустил на землю свой свэг и почесал вспотевшую под шляпой голову. Шляпа дернулась, но не упала. Он был похож на копченую рыбу, сухую, сморщенную и коричневую. Башмаки его были цвета засохшей коровьей лепешки. Полосатые брюки, на которых полоски, шириной в карандаш, местами совсем стерлись, давно приняли форму ног и обвисли. Они держались только на бедрах. На коленях образовались мешки. Ремень с большой пряжкой, предназначенный для того, чтобы держать брюки, опоясывал живот, служа лишь украшением для серой шерстяной рубашки. Из-под шляпы выбивались седоватые волосы.
Маколи решил позволить старику проявить инициативу. Пусть покажет себя. В свое время он видел множество таких «равнинных индюков», как их называли. Он хлебнул с ними горя, вернее, это они хлебнули горя с ним. Ни с одним из них он не ладил. Виной тому был их профиль. Эти индюки не любили таких, как он, «бродяг с холмов», относились к ним с презрением и ненавидели их холмистую страну. Никогда не приходили на помощь. Они держались кланом, сами по себе.
Они бродили только по равнине, ходили по дорогам и тропам, проложенным между овцеводческими и зерноводческими фермами, вновь и вновь по одним и тем же местам. Они ходили от фермы к ферме во время стрижки овец, дважды в день обедали, набивали едой заплечные мешки и шли к следующей ферме. А если во время их путешествия по равнине стрижка овец была уже завершена, они все равно обходили фермы, добывая себе еду и ночуя в сараях. Если им надоедало ходить, они брались за мотыгу и корчевали чертополох, но не слишком утруждали себя, поскольку дела было не много, а деньги платили. Они знали все места, где можно поесть и поспать, и умели безошибочно распознавать членов своего индюшачьего братства.
Старик почувствовал напряженность обстановки. Пожал плечами и дружелюбно улыбнулся.
– Я не собираюсь спрашивать у тебя откуда ты пришел. Мне все равно, сынок. Не спрошу: «Как нынче на холмах?». Ты и глазом не моргнешь, а я буду уже вон там.
– Он засмеялся, закудахтав.
Маколи, прищурив глаза, посмотрел на него и снова принялся свертывать сигарету.
– И детеныш с тобой? Как тебя зовут, малыш?
– Пострел, - выпалила девочка.
Старик, казалось, был доволен.
– Пострел? Вот так имя! Очень тебе идет.