Шизгара
Шрифт:
Что касается Веры Константиновны, то ее реакцию на настойчивость сына мы при всем желании назвать однозначной и, самое главное, совпадающей с ощущением Сергея Михайловича не можем. Горный институт Веру Константиновну не прельщал, жене декана хотелось разнообразия. В самом деле, ну не достаточно ли трех шахтеров в одной семье, не суждено ли четвертому большего счастья, чем знание принципиальной разницы между квершлагом и бремсбергом. Впрочем, автор отказывается излагать на бумаге причудливые мотивы женских побуждений, желаний и мыслей.
Будем проще. Вера Константиновна хотела бы видеть младшего сына студентом Южносибирского технологического института пищевой промышленности. В этом желании, милейший читатель, однако, не следует усматривать дань сугубому практицизму середины семидесятых. Желание отдать младшего сына в обучение специальности "Холодильные
Да, Вера Константиновна хотела разнообразия, но по вполне объяснимым причинам вида не подавала, хотя вела себя, прямо скажем, своеобразно. С одной стороны, Сергею Михайловичу не перечила, а с другой, и желанный картбланш на войну с сыном не давала, апеллируя к опасным последствиям психологических травм, особенно в юности. Мишка же видел в мамаше как бы защитницу, только вот не вполне разобравшуюся с делом. Но если ему казался лишь женским недопониманием сути вопрос: "А нет ли здесь, в Южносибирске, чего-нибудь близкого к физике и физическим процессам?" - мы-то, слава Богу, знаем,- это и есть та самая женская надежда - "авось родимый догадается сам".
Впрочем, мы отвлеклись. Унылые законы прозы требуют от нас закончить все же разговор о "дыр-дыре", объяснить, по крайней мере, причины его принципиального характера. Догадливому читателю, знакомому с характером гордыни, пространные пояснения, возможно, уже и не нужны, достаточно, пожалуй, и легкого намека. Обыкновенно пловцы, напомним, блистательная когорта Мишки Грачика, играли против легкоатлетов и традиционно переигрывали мастеров тартана. Ну, скажем, не сто из ста, а так. семьдесят на тридцать, но и этого, согласитесь, вполне достаточно для некоторого чувства превосходства. Сознаемся, сознаемся, заелись короли голубой дорожки, возомнили Бог знает что, потеряли столь необходимое для жизни ощущение реальности. Как иначе прикажете объяснить согласие играть втроем против четверых на интерес, сопровождавшееся хамоватым предложением в столь очевидно не равных условиях дать фору в два гола, а не то даже сделать счет на заказ.
Хотя. конечно же, в эту ловушку бедняги попались. пусть 70 к 30 и можно после обеда со сладким на третье представить как 60 к 40 или даже 55 к 45, но все равно, как ни подмигивай, первое остается больше второго, и потому ах как объяснимо желание прыгунов не упустить Богом устроенный гандикап четыре против трех, а уж ответное хамство - всего лишь неадекватная реакция на очевидную нечистоту помыслов врага. А враг свое дело знал, ведомый будущим директором ресторана, а пока студентом факультета организации общественного питания Южносибирского технологического, враг жаждал сатисфакции. Сумрачные горняки, да-да, три студента, правда, шахтостроительного, а не электромеханического факультета, переминались с ноги на ногу и вместе с представителем общественного питания требовали подтверждения серьезности заявки трех студентов Южносибирского госуниверситета. Вот когда в отсутствие уволенного по собственному желанию токаря на призовом горизонте замаячило пиво.
Суровость работников материальной сферы не знала жалости ни к физикам, ни к лирикам, сила, воля плюс характер подавили технику и тактику, и к 16.50. к моменту запоздалой явки нашей уездной звезды Мишки Грачика, счет, несмотря на первый, с ходу забитый университетской братией мяч, как ни обидно признаваться, уже дошел до 6:1 в пользу волевого большинства.
Но где же был Мишка Грачик, две недели назад ставший свободным человеком, лично просивший перенести футбол с привычных 18.00 на 16.00, где он был и что сделал со своей великолепной черной головой аргентинского профессионала? Он был дома, лежал на диване и слушал музыку. Впрочем, недолго, секунд сорок - пятьдесят. Ровно столько, сколько ушло у его мамаши на путь от кухни до "детской" плюс краткий диалог, явившийся соломинкой,
Не выдержал, хребет не выдержал, терпение, как ни горько, но лопнуло. Причем терпение у Мишки, и он... Он взбунтовался? Нет, пришел в отчаяние. Вошел к парикмахеру, сказал, спокойный: "Будьте добры..." Впрочем, оставим поэзию, намеки и словесную игру. Представим наконец жертву домостроя, окончательно расставив папу с мамой по местам, а заодно и футбол ("дыр-дыр") доведем до победного конца.
Хотя мальчик не так отчаянно красив, как старший брат, но зато отлично плавает кролем и брассом и куда более уравновешен, скажем, даже рассудителен. Если Гриша Грачик своей тонкой, несколько капризной нервной организацией обязан матушке Вере Константиновне, то педантичный Миша, безусловно, папин сын. Сейчас, однако, мы не настроены обсуждать своеобразие форм проявления наследственности и уже сказанное заметили из чисто импрессионистских целей, походя. Сейчас, в данный момент, нам бы хотелось на радость теоретикам поговорить о воспитании. Миша Грачик получил английское воспитание. Он не ночевал в изостудии и не требовал учителя музыки дополнительно на дом, он пошел в папу и не мог правильно напеть "там, где речка, речка Бирюса". Художественные наклонности материнского рода скупо проявились в нем лишь тягой к симметрии, гармонии, то есть похвальной, но несколько скучноватой аккуратностью.
Если Гриша пугал возможностью омрачить свое будущее богемными талантами и наклонностями, посему требовал непрерывной опеки и присмотра, то младшенький до поры до времени радовал и утешал своей очевидной ординарностью, умеренностью и спокойствием. "Копия я",- нет-нет да и подумывал Сергей Михайлович. Пусть внешне мальчик был вылитая мать, но казалось декану,- это его порода, это его дыхание. Итак, младшего не трогали, все детство и отрочество Михаил Грачик спокойно удовлетворял свои желания, кои долгое время счастливо гармонировали с желаниями окружающих. За него никто не боялся, в него верили. В одиннадцать лет он попросился на плавание, и его с легкой душой отдали, после восьмого захотел в физматшколу, и его благословили, он всегда был занят и никого не беспокоил в отличие от братца.
Фигура спортсмена и чистый взор пожирателя научно-популярного чтива внушали твердую уверенность, а усидчивость определенно подкупала. Но вот вам, однако, суровая реальность, отраженная фотографическим методом реалистической школы,- черное оборачивается белым, Гриша Грачик - аспирант Института проблем угля, а Лысый - токарь опытно-экспериментального завода НИИэлектромашина. На что обрушить гневную филиппику? На журнал "Квант", на задачник Сканави или на автора популярной биографии Эйнштейна? Что ж, если бить, то, безусловно, писаку.
Впрочем, автор не столь уж прост, он не думает свалить фантастический идеализм младшего Грачика на феймановский курс лекций по физике. Автор хочет подчеркнуть одно,- условность (идеализм) мира его героев определялась не простой принадлежностью к upper-middle class, предполагающей, независимо от экономических и социальных трендов, обед на столе в урочное время (калорийный и вкусный), к зиме сапоги (финские новые), к весне куртку (японскую синюю) и рубль в кармане (всегда) на кинопремьеру. Условность мира наших героев двойная, тройная, многомерная, смотрите, у того же Мишки Грачика - спортсекция и физматкласс. одна спецшкола множится на другую, карьера пловца областного масштаба без срывов и травм (впрочем, и без олимпийских перспектив, от избытка настырности, благодаря хорошему росту и для собственного удовольствия) усугубляет последствия обучения физике по необщешкольному учебнику. А если уж совсем конкретно, переходя на личности, то человек, заранее знающий ответ задачи, пусть и написанный из кокетства кверху ногами или на странице 342, начинает глядеть на мир несколько самоуверенно, а если ему еще и слишком часто удается добился совпацения в третьем знаке, то последствия едва ли предсказуемы.