Школония

Мирай Медина

Он засмеялся. Голос немного ломающийся, но детский и приятный на слух.

– Я тебя не съем. А ходить умеешь?

Я покачал головой.

Он недолго помолчал и продолжил:

– Я понял это по сломанному инвалидному креслу – видимо, дело рук банды «ШМИТ».

Меня сковало дикое волнение: по сути, это мой первый разговор со сверстником. Этот мальчик, кем бы он ни был, – первый, кто не отвернулся от меня сразу после того, как узнал, что я не такой, как он.

Я хочу увидеть его лицо – лицо человека, которому я обязан жизнью.

Он отошел куда-то в сторону.

Очевидно, к выходу. Я надеялся, что он назовет свое имя, включит свет и вернется, чтобы продолжить разговор, но мой спаситель только открыл дверь, из-за которой внутрь проник мягкий желтый свет, и скрылся.

Одиночество длилось недолго. Дверь снова распахнулась. Я ожидал увидеть этого мальчика вновь, но шаги принадлежали не ему. Они были короткие, но звучные, словно их владелец был в обуви на каблуках.

Долгожданный свет озарил комнату. Теперь я мог увидеть, в каком погроме все это время находился. Интерьер комнаты – привет из девяностых: по углам стояли стопки старинных толстых книг; видавший виды паркетный пол с длинными царапинами, словно по нему что-то тащили; штукатурка на высоком потолке отслаивалась, вместо люстры – лампочка Ильича, которая изредка моргала. Кроме моей кровати из мебели не было больше ничего, за исключением кресла-качалки. Вот и вся обстановка. Только пыли не видать – похоже, за чистотой здесь следили тщательно.

Передо мной встала невысокая девочка лет восьми с русыми волосами, собранными в пучок. Несколько тонких прядей лежали на личике, и она постоянно заправляла их за ухо. Она была в старом сарафане ниже колен поверх белой рубашки с редкими желтоватыми пятнами, которые, похоже, уже не отстирывались. У нее были большие добрые глаза, круглые щеки, нос картошкой и пухлые нежно-розовые губы. На круглом личике появилась милая улыбка, и она представилась:

– Меня зовут София.

Ее голос напоминал звон колокольчика: громкий, чистый и мелодичный.

Она засучила рукава, словно готовилась нести какой-то тяжелый груз.

– А тебя?.. – София тут же сомкнула губы и опустила карие глаза. – Прости, я не хотела. Ты можешь написать свое имя?

Я покачал головой, и взгляд ее заметно погрустнел. Она стояла в ожидании чего-то. Черноволосый высокий мальчик худощавого телосложения, – предположительно мой ровесник, – в потрепанном пиджачке закатил в комнату инвалидное кресло и приставил его к моей кровати. Хотя одежда на нем была не первой свежести, сам он казался опрятным, с зачесанными на одну сторону волосами. У него были огромные, немного пугающие черные глаза, длинный нос, узкий лоб, густые брови и впалые щеки. Губы казались алыми на фоне бледной кожи. Ростом он отличался от моего спасителя, и я сразу догадался, что это не он.

Кресло, которое прикатил этот мальчик, старое, скрипучее, но при виде него на душе у меня потеплело.

– Хорошо, что мы не выбросили его на свалку.

– Да, Рома, – София улыбнулась, – ты как знал, что оно еще пригодится.

Рома подошел к кровати и вопросительно уставился на меня, собираясь посадить в кресло, но явно не знал, как это лучше сделать. В итоге просто подхватил меня

на руки и опустил на сиденье. София не отрывала потрясенного жалостливого взгляда от моих худощавых ног. И это меня немного ранило. Я не знал, что хуже: жалость или презрение. В обоих случаях ты понимаешь, насколько отличаешься от других.

Лишь когда меня посадили в кресло, я заметил, что был в другой одежде: вместо шорт – свободные джинсовые брюки, вместо футболки – черная кофта с какими-то надписями на английском, больше похожими на граффити. Вещи ношеные, и не один раз: одежда заштопана в некоторых местах, но со стороны это не должно быть заметным.

И тут я вспомнил о полученной от головорезов ране. Она немного побаливала под слоем бинта. Я поднял штанину и стал осматривать ногу.

– Когда вернешься домой, попроси родных, чтобы они обработали рану, – говорил Рома. – Мы дезинфицировали ее, но этого недостаточно.

София поправила постель, задвинула шторы, выключила свет, и мы вышли из комнаты. Не без помощи Ромы я передвигался по длинным узким коридорам с торчащими на полу досками, отклеивающимися обоями, стенами, покрытыми паутиной трещин, и потолочной штукатуркой, которая могла свалиться на наши головы в любую секунду.

Мы повернули налево и оказались в широком коридоре. Двери в комнаты располагались по обе его стороны, некоторые из них были открыты, и оттуда слышался говор.

Я вопросительно посмотрел на Софию, лицо которой было вровень с моим.

– Ничего не бойся. Мы отведем тебя к нашему главному. Он решит, что с тобой делать. Не переживай. Все будет хорошо.

Я был благодарен им за спасение, за доброту и заботу, но очень хотел домой. Уже темнело, а значит, папа дома и рвет волосы на голове, задаваясь вопросом, куда же делся его единственный сын. А если учесть, что я впервые выбрался в город сам, он мог не исключать мою смерть.

Мне вспомнился кошмар.

«Что страшнее для человека: смерть духовная или физическая?» – так он спросил.

С чего бы вдруг мне приснился этот сон?

– Пришли, – сообщил Рома и остановился.

Мы оказались перед высокой ветхой дверью, за которой слышался разговор.

– Он точно сейчас в столовой? – спросил Рома.

– Точно, – ответила София и открыла дверь.

«Боже, да что ж у них за главарь такой?» – задавался я вопросом, а сам представлял высокого бородатого дядьку с грубым голосом и почему-то в черном пиджаке. Хотя, скорее всего, думал я, это окажется какой-нибудь добрый седовласый дедок.

В столовой было не так душно, как я думал. Она была усеяна обычными деревянными столиками, за которыми сидело по двое-четверо детей разного возраста: от самых маленьких до подростков. Похоже, это было единственное помещение, в котором горела не одна сиротливая лампочка, а целая, пусть и старая, люстра.

Мы передвигались медленно. Рома и София давали мне время разглядеть всю столовую и убедиться, что никакой опасности здесь нет и что вокруг такие же дети. Впервые в моей жизни. И никто из них не показывал на меня пальцем. Кажется, моя мечта постепенно начала сбываться.