Шняга
Шрифт:
Егоров сел на ступень и тут же будто мягкий тёплый мяч скатился по его голове от темени до загривка. Перед глазами возникло золотое свечение и сквозь него поплыли одно за другим воспоминания, похожие на короткие яркие сны:
заснеженное крыльцо, ровно присоленная инеем дверная ручка, липким холодом обожженный язык.
Морозное марево, стоящие над печными трубами дымные хвосты до самого неба, колодезный сруб в коросте молочно-зеленого льда.
Чёрная прорубь на середине реки – в сильные холода к ней подплывали рыбы
Синий флаг с эмблемой летнего спортивного лагеря над школьным стадионом, дети в одинаковых панамках, тайком от вожатых меняющие загряжским пацанам столовские булки на садовые яблоки и сливы.
Спортивный флаг Егоров с братом Петькой однажды ночью украли, задумав подарить его бабке, как отрез на кофточку. Потом синий шелковый лоскут долго лежал в комоде между вышитыми наволочками, подзорами и бабкиным «смёртным». А когда дошло дело до скорбных приготовлений, подслеповатые и бестолковые старухи-соседки чуть было не укрыли покойницу спортивным штандартом.
Голуби над крышей дома – десяток чеграшей, белые турманы, пара сиреневых, немецкий монах, три шахтёра. Хорошая была стая, дружная.
Егоров оглядывался на птиц и шел в сад, держа за пазухой отрёпанную старую голубку – белую бантастую чайку, приманившую однажды в ловушку изумительного красавца, чужого красного шпанциря. Чайка сидела, нахохлившись, опустив загнутый клюв в манишку. Шпанцирь снижался, садился Егорову на плечо, и голубка начинала беспокойно перебирать лапами, цепляясь когтями за шерстяную фуфайку.
Стая нарезала круги в небе, а шпанцирь топтал Егорову куртку, гуляя с одного плеча на другое, сладко урчал и поглядывал на подружку.
Эту бантастую Егоров с пренебрежительной лаской называл «курицей». Купил он её задёшево, почти даром.
А вот за монаха – бело-синего голубя с жемчужными глазами, он отдал найденный возле магазина портсигар с дирижаблем на крышке. Внутри портсигара было десять серебряных монет с орлом и свастикой.
Монеты Егоров оставил себе, одну потом подарил однокласснику Тимке Грачёву, а портсигар переплавил на мормышки.
Поток зачарованного сознания неожиданно остановил Юрочка. Он, наклонившись, посмотрел Егорову в глаза и спросил:
– Сидишь?
Егоров молча отпрянул и заморгал.
– Там Анна Васильевна ругается. Говорит, ты ушёл и пропал.
Юрочка поднялся по трапу, заглянул в дверь, но внутрь не пошёл.
– Чего это? – спросил он.
– Это? Шняга…
Егоров встал и направился к тропинке. Юрочка пошёл следом.
– А чего они поют, зачем? – поинтересовался он.
– У Генки Шевлягина сегодня именины сердца, вот и поют.
– А ты чего не поёшь? Задумался?
– Вроде того… голубей своих вспомнил.
Егоров и Юрочка поднимались по склону,
– Разве у тебя были голуби? – продолжал любопытствовать Юрочка.
– А как же! Штук двадцать, наверное,– ответил Егоров
– И куда они делись?
– Кошки порвали. Бабка чердак на ночь не закрыла, вот кошки туда и забрались…
– Жалко! Голубей твоих, говорю, жалко.
– Конечно жалко… Хорошая была стая.
Юрочка остановился.
– Иваныч, а удочки где? – спросил он.
– Да… – Егоров, уныло отмахнулся, – Пропали. Шняга их песком завалила.
– Нет-нет! – серьёзно возразил Юра, – и заковылял вниз. Он скрылся за береговым выступом и тут же появился снова с двумя знакомыми удочками в руке.
Приблизившись, Юрочка отдал их Егорову, снял фуражку и вытер ладонью мокрый лоб.
Ореховые удилища, леска, поплавки и грузила – всё оказалось целым и выглядело, как новое. Егоров поискал оплавленный спичкой узел на леске и не нашел.
– Интересно… – тихо проговорил он.
– Это потомучто! – запросто объяснил Юрочка.
* * *
Ночью на Загряжье обрушилась такая гроза, какой не бывало уже многие годы.
Когда Шевлягин и Славка-матрос поднимались из-под берега, небо уже было затянуто тучами, быстро темнело, ветер с каждой минутой усиливался, крепчал, и вдруг так подналёг, что нагнул до земли огромный куст отцветшей черёмухи. Взметнулась пыль; Славка обернулся к Шевлягину, сказал что-то, неслышное за шумом и свистом, и побежал в сторону своего дома. Тут же западали с неба тяжелые капли, воздух вспыхнул, высветив иссиня-белым полосы Славкиной тельняшки и косые крапины ливня.
Красноватые всполохи пробежали по небу, громыхнуло – сначала отдалённо, глухо, и вдруг извилистые трещины, с шипением пробившись сквозь тучи, покрыли полнеба и совсем рядом раздался оглушительный взрыв. Дождь хлынул сплошной серой стеной.
Шевлягин стоял под кустом бузины у соседской калитки и считал секунды между вспышками молний и ударами грома. Он пытался угадать, откуда сверкнёт в следующий раз, ждал, волнуясь и отирая ладонью мокрое лицо, а услышав очередной раскат, улыбался и радостно шептал: «хорошо!»
Он знал, почему буря разыгралась именно сегодня: наэлектризованное, растревоженное вторжением загадочное пространство явно подавало настойчивые, пока ещё непонятные сигналы. Шевлягин весь вымок, отяжелевшая одежда облепила его дрожащее тело, а глаза жадно вглядывались в темноту. «Над Поповкой», – шептал он, и, после громового раската, удовлетворенно вздыхал: – «хорошо!»
Указывая рукой в сторону Перцовой площади, Гена подначивал небеса: – «а ну-ка?!» – и, снова угадав, уже в полный голос кричал: «хорошо!»