Шофер
Шрифт:
— Ладно, — Райнис кивнул, — договорились.
— Почти. Расскажите мне, господин хороший, как я к этому Шпуле попаду, коли мне с ним в картишки перекинуться нельзя?
Чекист усмехнулся.
— Знакомься, — кивнул он на женщину, которая всё это время стояла возле окна и смотрела на улицу, словно её разговор не касался, — твоя троюродная сестра Светлана Ильинична Мальцева, модистка, хозяйка швейного салона, обшивает нэпманских жён, а по совместительству — фармазонщица и спекулянтка. Со Шпулей у неё дела есть торговые, и не только. Ты к ней вроде как погостить приехал, присмотреться, лавку модную
— Понял. Вещички увижу, сразу стукну. А как вы меня вместе со всеми повяжете, сбегу.
— За границу, к дружкам своим, которым ты миллионы должен? Скатертью дорога. Мы им об этом сообщим обязательно, чтобы ждали и встретили.
— Не доверяете мне, — обиделся Ковров.
— Не доверяю, — согласился Райнис, — работа у меня такая. Ты, товарищ Ковров, сделай что просят, а дальше уже посмотрим. Особо хочу тебя о секретности предупредить, об этом деле никто знать не должен, а вдруг что изменится, Светлана Ильинична тебе скажет, связь только через неё.
— Шпуля — человек трусливый, но умный, на откровенный обвес не поведётся, — Светлана отвлеклась от московского пейзажа, уселась на угол стола, обнажив ногу до колена, — и он не из блатных, а вот подельник его, Радкевич, из жиганов. Правда, за советскую власть воевал, и даже наградные часы имеет, и происхождение своё заявляет из рабочих, но белогвардейской сволочью от него за версту несёт. А про остальное я тебе на днях расскажу, чтобы расклад знал.
— С нетерпением жду, — Николай улыбнулся, встал.
Райнис махнул рукой, выпроваживая посетителя, Ковров вышел первым, Мальцева — спустя двадцать минут, когда гостя столицы и след простыл. Хозяин комнат посидел ещё немного, докурил пачку папирос, поднялся, неловко опрокинув пепельницу на стол. Всей правды Коврову он не сказал, ценности, которые Шпуля собирался выкупить, были малой долей того, что исчезало в Гохране, крысу эту, что тащила чужое, а точнее — общее добро, никак вычислить не могли, но ниточки определённо уходили за границу. Потому в Москве, кроме самого Райниса и непосредственных исполнителей, в курсе операции были только двое, начальник секретно-оперативного управления ОГПУ Артузов и начальник московской милиции Цыруль. И если насчёт этих ответственных товарищей у Райниса сомнений не было, то белогвардейский недобиток Ковров-Гизингер вызывал определённые опасения.
— Лекарь приходил, — Анна Пахомова, квартирная хозяйка Травина, поджала губы. — Говорит, ещё сиделка нужна, а я, видишь, не могу, сама вон по чужим домам бегаю, копейку зарабатываю. Лекарства прописал на восемь целковых, прям даже не знаю, как быть.
— Сам сколько взял, трёшку?
— Пятёрку. Говорит, надо хотя бы раз в неделю осматривать. Золотой человек Семён Петрович, другой бы драл в три шкуры, а этот совесть имеет, ещё и лекарства с собой приносит, в аптеках-то всё дорого. С соседской дочкой я договорилась, она за полтину будет по вечерам у нас сидеть, девка крепкая, и помоет, если надо, и ведро вынесет. Ну а уколы — это уж ты сам. Сходи, проведай его, а то тоскует.
Сергей кивнул, достал портмоне, отдал Пахомовой пять бумажек с лежебоками.
Он
И Травину, считай, повезло, в только что открывшихся торговых рядах возле Кремля он встретил Дмитрия Пахомова, бывшего денщика штабс-капитана Травина, который, увидев бывшего воспитанника, тут же зазвал его к себе. Пахомовы жили в большом пятистенке в московском районе Сокольники, неподалёку от тюрьмы, Дмитрий занимался поденщиной, а Нюра, его сестра, подрабатывала прислугой. В жилой части дома были три комнаты, дядя Митяй, как его звал Сергей, готов был потесниться, лишь бы бывший воспитанник жил под боком.
Уплотнять Пахомовых Травин не хотел, правда, был просторный чердак, но жить там можно было только летом. Решение, тем не менее, нашлось. В смежном помещении, сложенном из таких же брёвен, хозяева держали всякую рухлядь. В итоге старые вещи отправились на чердак, а холодную часть Сергей с дядей Митяем за два месяца подправили, утеплили, настелили полы и потолок, вставили окна, засыпали опилками и разделили стенами, благо подотдел благоустройства, где Травин тогда работал, выделял материалы от пришедшего в негодность старого жилфонда. В доме появились просторная кухня и ещё две небольших комнаты, в одну из которых Сергей и заселился. Денег с него хозяева сперва брать не хотели, хоть Травин и готов был платить.
— Даже и не сумлевайся, — сказал Пахомов на возражения молодого человека, — от нас не убудет. О деньгах не думай, чтобы я с тебя хоть копейку взял, да лучше сразу придуши, ты ж мне как родной сын. Будешь жить как у Христа за пазухой, мы, чай, не обеднеем, а за тобой приглядим.
Вторую комнату Пахомовы сдали, в ней поселился инженер завода «Проводник» Василий Федякин, которому жильё оплачивало заводоуправление, да и зарабатывали брат с сестрой достаточно, чтобы не бедствовать. Сергей старался в долг не жить, ремонтировал дом, перестилал крышу, даже водопровод сделал из железного бака, занесённого на чердак, а Федякин, как увидел такое новшество, притащил с работы допотопный электрический насос, который с гудением качал воду из колодца, просаживая напряжение.
Но в зиму двадцать пятого Пахомов простудился, заболел, и быстро превратился из румяного жизнерадостного человека в высохшую развалину. Работать он больше не мог, Травин хозяйке отдавал каждый месяц двадцать рублей, та брала, настрого запретив говорить об этом своему брату. К двум червонцам прибавлялись расходы на врача из исправдома и на лекарства, а теперь и на сиделку.
— Ты представь, дядя Митяй, кого я встретил сегодня, — сказал Сергей, зайдя к больному в комнату. Ни за что не угадаешь.