Шоу Девочек
Шрифт:
Бенедек не разговаривал со своим зятем. Даже не пытался. Он никогда не чувствовал себя комфортно с Верноном Мэйси. Они всегда не ладили друг с другом. Но у него в запасе имелось немного времени, несколько недель долгожданного отпуска от работы в "Таймс". Поэтому, однажды утром он проследил за Верноном, оставаясь вне поля зрения. И тот пошел не на работу, а на Таймс-Cквер, прямо в какое-то темное местечко под названием "Шоу Девочек". За годы работы в качестве репортера взор Бенедека стал необычайно острым, и он не сомневался в то утро, наблюдая выражение лица своего
Бенедек следил за ним еще несколько раз после этого, и каждый раз Вернон возвращался в "Шоу Девочек". Это беспокоило Бенедека, хотя он не знал, почему. Как и не знал, что его так насторожило в этом темном, неприметном маленьком пип-шоу. Может, сработала его репортерская интуиция, предчувствие. Однако, Уолтер Бенедек за все годы своей работы ни на минуту не верил в интуицию или предчувствие.
Он не разговаривал с Дорис о ее муже с тех пор, как она попросила его о помощи пару недель назад. Уолтер знал, что она спросит его об этом за завтраком, и не знал, что ответить. Он предположил, что новости о порочном времяпрепровождении Вернона будут лучше, чем вообще никаких новостей. По крайней мере, она поймет, что он не болен, и не встречается с другой женщиной. По крайней мере, не так, как она подозревала.
Но вместе с облегчением на ее лице появится и боль. Ее верхняя губа скрутится будто старый лист, а слезы заблестят, как алмазы, в уголках глаз.
Дорис будет очень больно.
Лифт остановился и двери распахнулись. Бенедек повернул налево по коридору. Он остановился возле квартиры своей сестры и нажал кнопку звонка. Услышав приглушенный гул внутри, он решил, что скажет Дорис, что Вернон просто переживает кризис, о котором так много говорят, второй в своем роде подростковый возраст. Самому Бенедеку подобное объяснение не казалось достаточно удовлетворительным, но это должно было сработать. Он не думал, что сможет выдержать взгляд ее блестящих слезами глаз.
Уолтер ждал знакомого звука движения за дверью, щелканья открываемых замков. Но все, что он слышал, был телевизор.
– ...и Джерри Мазерс в роли Бивера, - радостно говорил диктор под веселую музыкальную тему.
Бенедек снова нажал кнопку.
Телевизор продолжал громко вещать внутри.
Его густые брови плотно сжались над носом, он поднял большую руку и несколько раз постучал костяшками пальцев по двери.
– Руководствуйтесь своим носом, - пел телевизор, - он всегда учует... запах фруктов...
На этот раз Бенедек сжал кулак и замолотил им, крича:
– Дорис? Дженис? Это Уолт, - oн приложил ухо к двери.
– И вы найдете запах фруктов в каждом кусочке...
Бенедек повернул ручку двери. Та оказалась незапертой и приоткрылась. Холодок распустился будто цветок в животе Уолтера. Казалось, Дорис каждый месяц устанавливала на дверь новый замок, и она никогда не оставляла их незапертыми, даже в такую рань.
После секундного колебания Бенедек открыл дверь и вошел внутрь. Из проема открывался вид на половину телевизора в гостиной в конце короткого коридора. А перед телевизором он заметил две ноги в пушистых белых шлепанцах, две обнаженные ноги, лежащие
– Боже, Дорис?
– позвал Уолтер, почти закричал, бросившись по коридору и оставив за собой дверь открытой.
Свернув за угол, он увидел сестру, лежащую навзничь на полу. Ее кровь казалась темной и покрывшейся коркой на ковре вокруг.
Ладонь Бенедека прижалась ко рту, он подавился, затем сглотнул и несколько раз вздохнул, чтобы избежать рвоты. Уолтер шагнул вперед и опустился на одно колено рядом с телом сестры. Затем – на другое колено. Потом – на одну руку. Он протянул другую руку, чтобы прикоснуться к ней, но не смог этого сделать.
– О, Господи, сестренка? Сестренка?
– прохрипел он.
Её халат был распахнут, а ночная рубашка - шелковая, темно-синяя, очень строгая - разорвана почти по всей передней части, обнажая плоть, ставшую теперь мраморно-белой. Каштановые волосы спутались и промокли кровью. Глаза и рот были широко открыты. Как и горло. Разодранная плоть обнажала кровь, хрящи и трахею. Это напоминало садовый шланг, разжёванный собакой пополам. Рана простиралась до самой груди, и розовато-белая кость просматривалась сквозь высыхающую кровь. Но хуже всего оказались руки. Пальцы одной были запутаны в сухожилиях, проходивших вдоль шеи, а другой - сжимали левую ключицу, как у человека, умирающего от удушья, пытающегося стянуть узкий воротник своей рубашки.
– О, Боже, сес...
– его слезы капали на ее тело, а большие плечи вздрагивали от тихих рыданий. Он неожиданно сел, потом, задыхаясь, вскочил на ноги, - Дженис!
– cначала он тихо произнес имя, затем взревел: - Джеее-нис!
– бросившись через гостиную на кухню.
На дверце белого холодильника виднелась единственная струйка крови. Через кухню Бенедек видел столовую, где его племянница сидела у перевернутого стула. Бенедек с болезненным, клокочущим стоном поспешил к девушке.
– Пожалуйста, Боже...
– прошептал он, опустившись на колени рядом.
Одетая в синие джинсы, она распростерла босые ноги на полу перед собой. Клетчатая рубашка была сорвана и лежала наполовину на коленях, наполовину на полу. Руки поникли по бокам ладонями кверху. Она была обнажена до пояса, а часть левой груди, оторванная, свисала вниз. Голова откинулась вправо под острым углом, и ее длинные шелковистые светлые волосы - "то, из чего сделаны крылья ангелов", - как говорил Бенедек, когда она была маленькой, закрывали лицо и запутывались в зияющей дыре, на месте которой когда-то находилось гладкое и изящное горло. Бежевую стену позади покрывали темные узоры из крови.
Уолтер отодвинулся от мертвой девушки, ползя по полу, словно краб. Он наткнулся на один из стульев в баре, отделяющем кухню от столовой, и тот упал. Бенедек прислонился к стойке, крепко прижался к ней спиной, обхватив лицо своими большими руками и рыдая в ладони. Осознав, что дышит небольшими порциями, он попытался сделать глубокий вдох и прийти в себя.
– Хорошо, - успокаивающе сказал он себе, - хооооооо-рошо.
Не глядя на труп у стены, Бенедек встал, пересек столовую и направился к дверному проему, ведущему в коридор.