Шпана
Шрифт:
— Давай, — покорно согласился Херувим.
Парень стал энергично грести, но под опорой были воронки, да и лодка перегружена: за четверть часа они продвинулись всего на несколько метров.
Взгромоздившись в лодку, четверо крепких ребят запели:
Старый город, серые крыши под серым небом… К тебе спешу я…Наверное, их было слышно и на Понте-Систо, и на набережных. Переполненная лодка осела в воду чуть не до
Кудрявый, не глядя на незваных гостей, развалился на дне, голову свесил через борт, так что она почти касалась воды, и вообразил, будто он в открытом море.
— Пираты на горизонте! — Он скривил жуликоватую физиономию сорванца из Затиберья и вспрыгнул на корму.
Новая компания продолжала распевать, как ни в чем не бывало. Покричав и помахав руками, Кудрявый снова улегся, оперся на локоть и стал внимательно разглядывать что-то возле берега, под самой аркадой Понте-Систо. Но вода в том месте бурлила и расходилась кругами — словно кто белье полощет. Наконец Кудрявый, напрягая глаза, усмотрел посреди водоворота черный лоскут.
— Чегой-то там? — спросил он, вновь поднимаясь на ноги.
Все уставились под последний пролет моста, куда он указывал.
— Подумаешь, ласточка! — равнодушно бросил Марчелло.
Сотни ласточек летали низко над парапетом и над рекой, почти касаясь воды крыльями. Течением лодку отнесло чуть назад, и все ясно увидели, что одна ласточка тонет. Она барахталась и отчаянно била крыльями. Кудрявый опустился на колени, всем телом подался вперед.
— Ну ты, скотина, лодку перевернешь! — крикнул ему Херувим.
— Не видишь — она тонет!
Правивший парень поднял весла над водой, и лодку понесло прямо к птице. Но ему это вскоре надоело, и он опять приналег на весла.
— Стой! — взвился Кудрявый, хватая его за руку. — Кто тебе велел грести?
— У тебя не спросил! — отозвался тот и показал ему язык.
Кудрявый, не отрываясь, смотрел на ласточку, которая билась все медленнее: должно быть, намокли крылья. Потом, не сказав ни слова, кинулся в воду и поплыл. Остальные стали кричать что-то ему вслед и смеяться, а парень на веслах продолжал грести против течения. Кудрявый, как метеор, приближался к тонущей ласточке. Вскоре он совсем скрылся из вида.
— Кудря-а-авый! — заорал Марчелло во всю глотку. — Хватай ее скорей!
Кудрявый услышал и откликнулся издали:
— Клюется!
— Да чтоб она сдохла! — рассмеялся Марчелло.
Кудрявый все пытался схватить птицу, но та не давалась и хлопала крыльями, выбиваясь из сил. Понемногу обоих сносило к опоре.
— Кудрявый! — закричали приятели, испугавшись, как бы его не затянуло в воронку. — Брось ее, Кудрявый!
Ну Кудрявый наконец сумел сграбастать ласточку и одной рукой погреб к берегу.
— Давай назад, — приказал Марчелло парню на веслах.
Тот без звука развернулся. Кудрявый поджидал их, сидя на грязной траве у бережка с ласточкой в руках.
— Чего она тебе занадобилась? — удивился Марчелло. — Поглядели бы, как утопнет.
Кудрявый ответил не сразу.
— Промокла вся, — проговорил
— Обождем, пока обсохнет.
Птица обсохла быстро. Спустя пять минут она уже летела над Тибром, и Кудрявый не отличил бы ее от остальных.
2. Кудрявый
Лето 1946-го. На углу виа Цокколетте Кудрявый увидал под дождем группу людей и не спеша направился к ней. Среди тринадцати или четырнадцати зонтиков выделялся один, гораздо больше остальных, с пришпиленными сверху тремя картами — бубновым тузом, тузом червей и шестеркой. Мешал карты Неаполитанец, народ ставил по пятьсот лир, по тысяче, а то и по две. Кудрявый постоял с полчасика, следя за игрой. Один чересчур азартный синьор все время проигрывал, а прочие — тоже неаполитанцы — то проигрывали, то выигрывали. Когда толпа наконец рассеялась, уже начинало темнеть. Кудрявый подошел к Неаполитанцу, мешавшему карты, и спросил:
— Можно словцо сказать?
Тот вскинул подбородок.
— Ну?
— Из Неаполя, что ль?
— Ну?
— Это у вас в Неаполе так играют?
— Ага.
— И как это?
— Н-ну… враз не объяснишь, но научиться можно.
— А меня научишь?
— Могу, — сказал Неаполитанец, — только…
Он хитровато улыбнулся, словно замышляя какую-то каверзу или намекая: ты мне — я тебе. Потом утер мокрое от дождя губастое лицо, молодое, но уже изборожденное морщинами, и заглянул Кудрявому в глаза.
— Научу, отчего не научить. — И, поскольку тот помалкивал, добавил: — Баш на баш!
— Идет, — серьезно ответил Кудрявый.
Тем временем вокруг зонтика опять начали собираться люди; среди них были те же неаполитанцы, что и в первый раз.
— Обожди пока, — бросил Кудрявому его новый приятель, снова раскладывая карты на зонтике.
Кудрявый отошел в сторонку и стал следить за игрой. Прошло часа два. Дождь стихал; почти совсем стемнело. Неаполитанец наконец собрался уходить: сложил зонт, спрятал карты в мешочек и оглядел товарищей по игре. Их осталось двое: один белобрысый, щербатый, другой низенький, в клетчатых штанах по колено, как у иудея. Они приветливо раскланялись с Неаполитанцем, который сослался на дела, и даже Кудрявому кивнули на прощанье.
— Пошли, — бросил Неаполитанец.
Кудрявый поплелся за ним. Они сели в трамвай, слезли у Понте-Бьянко и вскоре очутились на виа Донна Олимпия. Мать Кудрявого сидела посреди единственной их комнаты с четырьмя кроватями по стенам, которые были даже не стенами, а перегородками. Она поглядела на вошедших и осведомилась:
— А это кто?
— Приятель, — небрежно и властно бросил Кудрявый.
Но мать разбубнилась, а уж если мать начнет нудеть, ее никакими силами не остановишь, поэтому Кудрявый заглянул в соседнюю комнату, где проживало семейство Херувима, — есть ли там кто из взрослых. Там оказалось только трое малолеток, хныкавших и утиравших сопли. Они с Неаполитанцем зашли и уселись на кровать Херувима и его младших братьев, что спали без задних ног, устроившись на одеяле в подпалинах — не иначе, вытащили из-под утюга.