Шрам
Шрифт:
В темноте да во хмелю гуляка не имел ни рода, ни звания — не разобрать даже, аристократ ли, простолюдин… Весело гикнув, Карвер направил на него лошадь; разогнавшись чуть не во весь опор, поднял скакуна на дыбы перед самым лицом обомлевшего пьяницы, не задев беднягу, но обдав его горячим конским дыханием и перепугав при этом до полусмерти. Гуарды засмеялись; издав странный сдавленный звук, пьяница сел на мостовую, а Карвер, довольный, вернулся в ряды товарищей, всё поглядывая на Солля — когда-то именно Эгерт выучил приятеля этой шутке.
Двинулись дальше; город лежал во тьме, и только факелы в руках патрульных да редкие звёзды в просветах среди
Проплывающая внизу мостовая вдруг показалась ему рекой во время ледохода — булыжники беспорядочно толпились, пёрли друг на друга, вздымая острые края, будто ожидая жертвы. Похолодев, Эгерт понял вдруг то, чего не осознавал раньше; он понял это и сам поразился своей былой слепоте. Камни мостовой были враждебны, смертельно опасны, и человек, упавший на них с высоты, хотя бы и со спины лошади, был почти обречён.
Кавалькада двигалась дальше, и вместе со всеми цокал копытами Эгертов жеребец — но всадник его уже не видел ничего вокруг. Сжимая мокрыми ладонями уздечку, Эгерт Солль, прирождённый наездник, умирал от боязни упасть.
В ушах его многократно повторялся сочный хруст сломанной шеи; камни мостовой сладострастно выпирали, будто предчувствуя момент, когда голова храброго лейтенанта треснет, подобно спелому арбузу, на их полированных боках. Пот градом катился по Эгертовой спине, хотя ночь была свежей, даже прохладной. За два квартала он успел тысячу раз умереть, и, наконец, конь его тоже почуял неладное, будто смятение всадника передалось и ему.
Кавалькада как раз поворачивала; обеспокоенный, жеребец дёрнулся — и этого неожиданного движения хватило прославленному наезднику Соллю, чтобы свалиться.
Эгерт сам не понял, как это произошло; он давно забыл, как падают с лошади, потому что последний раз это случилось с ним, когда он был десятилетним мальчиком. Он ощутил только мгновенный ужас, перед глазами его мелькнуло чёрное небо с редкими звёздами, а потом последовал болезненный, но, к удивлению Солля, не смертельный удар.
Он лежал на боку, и перед глазами у него оказались копыта его же лошади; факел выпал из рук и шипел рядом в луже. Откуда-то издалека слышались удивлённые вопросы; в мгновение ока Солль осознал случившееся и счёл за благо притвориться, что потерял сознание.
Что может заставить лейтенанта гуардов, особенно если это Эгерт Солль, свалиться с лошади, идущей шагом, на глазах у четвёрки подчинённых? Только смерть, подумал лежащий Эгерт, и ему захотелось умереть.
— …Солль! Эй, помоги, Лаган, он как мёртвый, вот это да…
Он почувствовал, как чьи-то руки берут его за плечи и поворачивают лицом вверх, и не стал подавать признаков жизни.
— Флягу! Бонифор, флягу, быстро!
На лицо ему пролилась небольшая речка. Выждав ещё немного, он застонал и открыл глаза.
В свете факелов над ним склонились Карвер, Лаган, Оль и Бонифор; лица у всех были удивлённые, а у юных гуардов ещё и испуганные.
— Живой, — заметил Оль с облегчением.
— Что ему сделается, — флегматично отозвался Лаган. — Солль, ты пьяный, что ли?
— Когда отправлялись, был трезвый, — резонно возразил Карвер. — Разве что на ходу успел…
— На воинском посту? — беззлобно поинтересовался Лаган.
— Да от него не пахнет! — возмутился Бонифор.
Эгерту очень неудобно было лежать вот
— Что с тобой? — прямо спросил, наконец, Карвер.
Эгерт сам не знал, что с ним, но давать гуардам подробный отчёт не входило в его планы.
— Не помню, — соврал он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно более хрипло. — Помню, ехали… Потом темно, темно — и на земле лежу…
Гуарды переглянулись.
— Плохо дело, — сказал Лаган. — Ты к врачу когда-нибудь обращался?
Эгерт не ответил. С трудом, превозмогая дрожь, снова взобрался на лошадь; ночной обход продолжился — но до самого утра Эгерт ловил на себе вопросительные взгляды товарищей, будто ожидающих, что он свалится снова.
Через несколько дней полк выехал на манёвры.
Проводы были обставлены со всевозможной пышностью; как полагается, манёврам предшествовал парад. Чуть не всё население Каваррена собралось на набережной, причём главы уважаемых семейств явились с миниатюрными флагами династий, и флагштоками им служили обнажённые шпаги, вскинутые, как палочка капельмейстера. Бургомистр облачился в мантию, расшитую геральдическими зверями; мальчики, записанные в полк, но не достигшие ещё возраста мужчин, построены были в колонну и несколько раз промаршировали взад-вперёд; во главе колонны шагал пятнадцатилетний юноша, а замыкал её трёхлетний малыш в мундирчике и с деревянным кинжалом у пояса. Разница в длине шага будущих гуардов то и дело сказывалась, малыш совсем запыхался и несколько раз шлёпнулся, путаясь в перевязи — но не заплакал, памятуя, видимо, какой чести удостоен.
Потом пред очи собравшихся явились, наконец, виновники торжества — возглавляемые капитаном, гуарды торжественно проехали по улице, и под каждым была лоснящаяся холёная лошадь, и в правой руке каждый держал приветственно вскинутую шпагу. Смелые девушки из толпы выскакивали к самым лошадиным мордам, набрасывая гуардам на клинки цветные кольца, украшенные фиалками; каждое такое кольцо означало нежные дружеские чувства. Больше всех колец досталось капитану — по званию — да ещё Соллю, который, впрочем, в то утро был бледен и не совсем здоров. Над головами толпы кружились, падая, цветы и подброшенные шляпы; гуардов провожали будто на войну, хоть каждый знал, что через три дня полк, целый и невредимый, потихоньку вернётся в город.
Горожане остались праздновать, а гуарды, миновав городские ворота, выехали на большую дорогу и направились туда, где ещё за неделю до этого приготовлен был военный лагерь.
Весна наконец-то развернулась во всю свою мощь; Солль сидел в седле сгорбленный, никак не просветлённый дивным солнечным пейзажем, раскинувшимся справа и слева от дороги. Ночь накануне он провёл без сна — ещё до полуночи его навестил очередной кошмар, и потому он дожидался рассвета, меняя догорающие в канделябрах свечи. Парад не взбодрил его, как ожидалось, а, наоборот, принёс новое потрясение: Эгерт обнаружил, что самый вид обнажённой шпаги чрезвычайно ему неприятен. Светлое небо! Вид обнажённого клинка, всегда ласкавший сердце рубаки и поединщика, не навевал более сладких мыслей о славе, о победе; глядя на заострённое железо, Солль, потрясённый, думал теперь только о рассечённой коже, об обнажённой кости, о крови и боли, после которых наступает смерть…