Шрам
Шрифт:
Все студенты, сообразно количеству проведённых за учёбой лет, делились на четыре категории: студенты первой ступени звались «вопрошающими», поскольку учились первый год и преуспевали скорее в желании познать, нежели в самой науке; студенты второго года именовались «постигающими», третьего — «соискателями», поскольку претендовали уже на некую учёность, и, наконец, студенты четвёртой ступени звались «посвящёнными» — по словам всё того же Лиса, далеко не все замахнувшиеся на учёность юноши удостаивались этого звания, множество их валилось на летних экзаменах и так, недоучками,
Сам Гаэтан учился второй год и звался «постигающим»; Эгерту казалось, что Лис постигает в основном премудрости весёлых пирушек и ночных похождений. Студенты разных степеней учёности охотно водились друг с другом; каждая группа время от времени собиралась на отдельные занятия — однако на общие лекции, проводимые в Большом Актовом зале, являлись все подряд, и каждый пытался извлечь из мудрых речей педагога всё, что в состоянии был переварить: так из единственной миски, поставленной на стол в большой крестьянской семье, старик вылавливает овощи, ребёнок — крупу, а хозяин — кусок мяса.
Всякий раз, переступая порог лекционного зала, Эгерт стискивал зубы, сплетал в кармане пальцы и переступал через собственный страх. Огромное помещение казалось ему зловещим; с лепного потолка смотрели плоские каменные лица, и в белых слепых глазах Соллю чудилась не то усмешка, не то угроза. Забившись в угол — скамья казалась неудобной, быстро затекали колени, немела спина — Эгерт тупо смотрел на высокую, украшенную резьбой кафедру; обычно смысл того, о чём говорил лектор, ускользал от него уже через несколько минут после традиционного приветствия.
Господин ректор обладал скрипучим голосом и внушительной манерой вещать; говорил же он о предметах столь сложных и отвлечённых, что Эгерт, отчаявшись, прекращал всякие попытки что-либо понять. Сдавшись, он ёрзал на скамье, прислушивался к чьим-то отдалённым перешептываниям, шорохам, смешкам, смотрел танец пылинок в солнечном столбе, разглядывал линии на своей ладони, вздыхал и ждал конца лекции. Иногда, сам не зная почему, он поднимал глаза к маленькому круглому окошку под самым потолком, окошку, невесть зачем глядящему из зала в библиотеку…
Дородный и громогласный профессор естественных наук походил скорее на мясника, нежели на учёного; из его речей Эгерт понимал только вводные слова — «кстати», «как видим», «чего и следовало ожидать»… Время от времени профессор занимался и вовсе диковинными вещами: смешивал жидкости в стеклянных колбах, зажигал огоньки над узкими горлышками спиртовок — ни дать ни взять, фокусник на ярмарке… Иногда в зал приносились живые лягушки, и профессор резал их — Эгерт, в своё время бестрепетно посещавший бойню, закрывал глаза и отворачивался, сгорбившись.
Студенческая братия внимала речам с кафедры с переменным вниманием, то притихая, то усиленно ёрзая и перешёптываясь. Среди студиозусов случались и ротозеи, и болваны — однако и распоследний из них понимал в происходящем куда больше, нежели Солль.
Интереснее всего были лекции декана Луаяна. Личность его вызывала у Солля множество сильных и противоречивых чувств — и страх, и надежду, и любопытство, и желание просить о помощи, и содрогание от одного только
Все шорохи и смешки затихали, стоило декану появиться в зале; встретив его в сводчатом коридоре — Эгерт видел своими глазами — даже сам господин ректор спешил засвидетельствовать своё внимание и уважение, а студенты — те просто замирали, как кролики перед удавом, и счастливцем считался всякий, получивший персональный ответ на своё приветствие или заслуживший деканову улыбку.
Господин Луаян был маг — об этом говорили и перешёптывались, но в лекциях его ничего не было магического: он говорил о древних временах, о давно разрушенных городах, о войнах, некогда опустошавших целые страны… Эгерт слушал, пока хватало сил — но слишком часто повторялись незнакомые имена и даты, Солль уставал, ничего не мог запомнить, терял нить рассказа и, запутавшись, отчаивался. Однажды он решился-таки спросить у Лиса — разве декан не учит студентов колдовству? Ответом Эгерту был сочувственный взгляд и красноречивый, но не вполне приличный жест, означающий, что Солль, мягко говоря, не в своём уме.
Никто из студентов не носил оружия, но, если Эгерт до сих пор чувствовал себя почти что голым без отягощённого сталью пояса, то ни один из учёных юношей ничуть не тосковал по смертоносному железу. Преисполненные куража, жители флигеля едва не каждый вечер отправлялись в город, и шумное их возвращение прерывало чуткий Эгертов сон иногда в полночь, а порой и под утро. Под сводами университета распевались известные всем студентам, но незнакомые Эгерту песни, бурлила своя, особенная жизнь, но он — он чужд был этому до последнего белокурого волоска, чужой, чужак, пришелец.
…Лис взгромоздился тощим задом на стол. Тот, видавший на своём веку не одно поколение Лисов, закряхтел, будто вычитывая мораль. Эгерт бледно улыбнулся в ответ на вопросительный взгляд шкодливых, цвета мёда глаз.
— Мечтаешь? — деловито поинтересовался Лис. — Мечты хороши к завтраку, на обед чего бы пожирнее… А?
Солль снова вымучено улыбнулся. Лиса он тоже побаивался — рыжий сын аптекаря был насмешлив и безжалостен, как оса; своё прозвище он заслужил вполне, и даже до отстранённо живущего Солля не раз долетали слухи о его выходках. Впрочем, что слухи — одна из проделок не так давно развернулась прямо на Эгертовых глазах.
Среди студентов был некий Гонза — вечно желчный и всем недовольный парень, сын обедневшего аристократа из глухой провинции. Эгерт не знал, почему на этот раз Лис избрал мишенью именно его — однако, явившись однажды в зал, Солль застал там некое возбуждённое, но тщательно скрываемое веселье. Студенты перемигивались и то и дело зажимали рты, чтобы не прыснуть; Эгерт по обыкновению забился в свой угол и уже оттуда разглядел, что центром своим всеобщее возбуждение имеет, конечно же, Лиса.
Вошёл Гонза — в зале воцарилась обычная деловитая возня. Сосед по скамье поприветствовал вошедшего — и тут же удивлённо отпрянул. Что-то негромко спросил; Гонза изумлённо на него уставился.