Шрам
Шрифт:
Тория вскинулась:
— Запрещённый приём, отец!
Декан снова вздохнул и покачал головой, как бы желая сказать дочери: а как ещё тебя убедить? Тория вскочила, отбросив волосы за спину, и заплаканные глаза её встретились со спокойными глазами декана:
— Запрещённый приём! Динар умер, лежит в земле… И никто, кроме меня, не имеет права судить, поступил бы он так или иначе! Динар — мой… И память о нём — моя… А этот… Солль… посмел… Он убийца, зачем ты ему позволяешь… Видеть не могу, думать о нём не могу, знать о нём не желаю… Как он мог… Коснуться… Смотреть… А ты…
Тория всхлипнула
Тория показалась его рукам совсем маленькой, дрожащей и влажной, как бродячий котёнок. Он обнял её нерешительно, боясь обидеть — ведь она давно уже не ребёнок. Тория на секунду замерла, чтобы тут же и разреветься прямо в чёрную хламиду.
Минута проходила за минутой; выплакавшись, Тория замолчала и немного устыдилась. Отстраняясь, сказала в пол:
— Тебе виднее… Но мне кажется, ты ещё пожалеешь о Солле, отец. Он был отважным подонком — теперь он подонок трусливый… Это же никак не лучше, это хуже, отец… Место ему… не здесь… а… разве что среди служителей Лаш!
Декан поморщился. Провёл пальцем по книжным корешкам, нежно почесал тот из них, что был покрыт шерстью. Спросил негромко, не оборачиваясь:
— Я вот всё думаю… Почему Скиталец так поступил с ним? Зачем? Не всё ли ему равно — одним бродягой больше, одним бретёром меньше…
Тория прерывисто вздохнула:
— Знаешь ли… Не нам рассуждать, почему Скиталец поступил так, а почему иначе… Я думаю, он правильно поступил… Случись мне встретить его — пожала бы руку, клянусь.
— Это пожалуйста, — кивнул декан, — руку можно, отчего ж… Только не дерись.
Тория кисло улыбнулась.
— Да уж… — продолжал Луаян без всякого перехода. — Одно время я страстно мечтал встретиться со Скитальцем, и счастлив теперь, что встреча не состоялась. Кто знает, тот ли он, за кого я его принимаю…
Опустив плечи, Тория устало двинулась к двери. На пороге чуть обернулась, будто намереваясь что-то сказать — но промолчала.
Луаян в задумчивости поднял глаза. Майские жуки бусинками обрушились с потолка и раскатились по каменному полу.
Миновали несколько дней, и не было для Солля минуты, свободной от напряжённых, запутанных размышлений. Лис ненадолго уехал к родителям в пригород, и Эгерт, целиком завладевший комнатой, то наслаждался одиночеством, то от него же и страдал.
Открывшееся в нём новое чувство — мучительная способность кожей ощущать насилие — до поры до времени притупилась, спряталось, как жало в пчелином брюхе. Эгерт радовался передышке — но твёрдо знал, что тягостная способность не оставила его и ещё проявит себя.
Особенно тяжкими были часы, посвящённые мыслям о Тории. Эгерт гнал их прочь — но мысли возвращались, вязкие, как размытая глина, и такие же неопределённые. Утомлённый борьбой, он брал в руки книгу о заклятиях и садился к окну.
«…И заклят был тот колодец, и прогоркла в нём вода, и говорят, что в скрипе ворота его отважный различит стоны и жалобы…»
«…И заклятие пало на замок, и с той поры ступени его крутых лестниц ведут в бездну, и чудовища поселились на башнях, а кто посмотрит со стен его — увидит вокруг смрадное пепелище,
В один из дней одиночество Солля оказалось столь невыносимым, что пересилило страх. Не имея сил видеться с деканом и не желая общаться с товарищами-студентами, замороченный раздумьями и гонимый тоской, Эгерт решился выбраться в город.
Он брёл, втянув голову в плечи, опасливо прислушиваясь к своим ощущениям. Минута проходила за минутой, город неспешно торговал, работал и развлекался, но волны его страстей доносились до Эгерта редко и смутно. Возможно, эти дальние отголоски были плодом Соллевой фантазии; как бы то ни было, а Эгерт, слегка успокоившись, купил себе кремовое пирожное на палочке и съел его со сладострастным аппетитом.
Механически облизывая давно опустевшую палочку, Солль постоял на горбатом мостике, привалившись к перилам. Ему с детства нравилось смотреть на воду — сейчас, следя глазами за медленно тонущей тряпицей, он вспомнил мост за городскими воротами Каваррена, мутную весеннюю Каву и незнакомца со светлыми прозрачными глазами, который, вероятно, уже тогда решил за Эгерта всю его дальнейшую судьбу…
Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от воспоминания, и, с неохотой оторвавшись от перил, двинулся в обратный путь.
В маленьком, безлюдном в этот час переулке сидел нищий — земля вокруг застелена была полами его просторного, почти совсем истлевшего плаща, а из широкого рваного рукава неподвижно торчала сухая и чёрная, как мёртвая ветка, протянутая ладонь. Нищий сидел не шевелясь, будто уродливое изваяние, и только ветер теребил седые волосы, полностью закрывающие лицо.
Непонятно было, от кого и когда нищий рассчитывал получить подаяние — вокруг не было ни души, глухие стены лишены были окон, и протянутая ладонь предназначалась разве что паре бродячих собак, бесстыдно предававшихся соитию на самой середине улочки. Усилия нищего с самого начала были тщетны — однако он сидел всё так же неподвижно, будто высеченный из камня.
Соллю случалось тысячи раз проходить мимо попрошаек, проходить не глядя и не задерживаясь; однако забытый на пустынной улочке старик с протянутой в пространство ладонью чем-то задел Соллево сердце: возможно, смиренным терпением, а возможно, самой обречённостью своей. Руки Солля сами собой потянулись к кошельку; среди всего его состояния было две золотых монетки, десяток серебряных и десяток медных. Эгерт выбрал медяк и, превозмогая робость, шагнул к старику, намереваясь опустить денежку в чёрную сухую ладонь.
Нищий пошевелился; в дебрях седых волос загорелись два глаза, и по улице разнеслось неожиданно громкое, пронзительное:
— Бла-агода-арстви-и-е-е…
В ту же секунду сухая рука схватила Солля за запястье, да с такой силой, что Эгерт невольно вскрикнул.
Откуда-то из подворотни вынырнул, как призрак, здоровенный молодчик с красным, деловитым лицом мясника. Нищий с необыкновенной ловкостью пробежался свободной рукой по Эгертовой одежде, вцепился в кошелёк и сдёрнул его с пояса — похоже, старец был вовсе не так уж стар. Кошелёк со звоном перелетел в руки его компаньона, и только тогда Эгерт, обмерший от страха, в панике попробовал вырваться.