Штрафбат
Шрифт:
Ранним утром Твердохлебов возвращался в свой батальон. «Газик», гремя и лязгая всеми своими частями, нырял в колдобины, выбирался с натужным воем и тут же проваливался снова. Степа Шутов едва успевал крутить баранку и при этом еще говорить:
— Ну, че поделаешь, товарищ комбат, ведь сами виноваты. Раз арестовали, значит, сиди и не дергайся, жди, пока начальство твою судьбу решит, правильно я говорю? Решили бы все честь по чести, ну, наказали бы, без этого тоже нельзя, и отправили бы обратно
— Ты заткнешься когда-нибудь, паскудная твоя душонка?! — вдруг взревел Твердохлебов. — Герой-любовник, твою мать! Ты поменьше разговоры слушай! А то тебе уши отрежут, стукач паршивый! Сегодня сдашь ключи Буренкину и в строй встанешь! Устроился он начальство возить! Воевать будешь!
Степа Шутов пришибленно замолчал, втянув голову в плечи, и на глазах его выступили слезы. Белый свет померк перед ним. «Газик» ухнул в глубокую яму, Твердохлебова швырнуло вперед, и он ударился лбом о ветровое, все в трещинах, стекло, и оно разлетелось на куски. «Газик» остановился.
— Вылазь из машины к чертовой матери! — заорал Твердохлебов и с силой толкнул паренька в плечо. От толчка тот ударился о дверцу, она распахнулась и Шутов вылетел из машины, шлепнулся в дорожную жидкую грязь.
Твердохлебов перебрался на водительское сиденье, включил передачу, и «газик» поехал.
— Пешком дойдешь, не барин! — обернувшись, крикнул Твердохлебов.
Шутов поднялся, долго счищал грязь, потом побрел по полю вдоль дороги, понуро опустив голову.
Твердохлебов, стиснув зубы, гнал машину по дороге. «Газик» истошно ревел, казалось, еще немного — и мотор просто взорвется от напряжения. Минут через пять Твердохлебов обернулся — фигурка Шутова сделалась совсем маленькой и скоро пропала из виду.
Твердохлебов проехал еще немного и вдруг затормозил, остановился. Сидел, уронив голову на руль и опустив плечи, будто непомерная тяжесть давила на них. Время, казалось, застыло…
Вдруг вспомнилось почему-то, как он с двумя друзьями, старшим лейтенантом Садыковым и капитаном Матюшиным, пришли к родильному дома и стояли во дворе, глазея на одинаковые окна, распахнутые настежь в этот утренний час.
— Вера-а-а! — заорали они в три луженые глотки, и стая голубей, гревшаяся на карнизе на солнышке, с шумом взлетела в небо.
В одно из окон третьего этажа выглянула Вера в больничном халатике и замахала руками, мол, уходите, бессовестные! А сама улыбалась.
— Покажи сына! — потребовал Твердохлебов, подойдя ближе к стене.
Вера
— Я вот начальству-то вашему сообщу, как вы роженицам спать не даете!
И тогда Твердохлебов полез наверх по водосточной трубе, проходящей как раз рядом с окном, в котором исчезла Вера. Он лез ловко и быстро, обхватив трубу руками и ногами. Труба поскрипывала, чуть шаталась. Твердохлебов добрался до третьего этажа, потянулся рукой к окну и тихо постучал пальцами по стеклу. На стук выглянула Вера. Увидев прямо перед собой улыбающуюся физиономию Твердохлебова, она ахнула, вскинула руку.
— Ты рехнулся, Вася!
— Покажи… — умоляюще попросил Твердохлебов. — Сына покажи…
Пока Вера ходила за сыном, в окне появились любопытные лица других рожениц, они смеялись, крутили пальцами у виска. А потом появилась Вера, держа на руках большой сверток. Она откинула верхний узорчатый уголочек и открыла сморщенное красное личико, курносое, с широко открытыми синющими глазами.
Затаив дыхание, Твердохлебов смотрел на новорожденного:
— Весь в меня, — прошептал он, и потянулся ближе к окну, чтобы разглядеть получше.
Часть трубы, за которую держался одной рукой Твердохлебов, выскочила, раздался пронзительный скрежет, и Твердохлебов, обнимая жестяной кусок, полетел вниз.
— Ах! — только и успели вскрикнуть Вера и стоявшие за ней роженицы.
Он рухнул спиной прямо на вскопанную, с кустами пышных роз клумбу. Вылетевший из рук кусок трубы с грохотом покатился по асфальту. Друзья бросились к неподвижно лежавшему Твердохлебову.
— Вась! Вась! Ты живой?
— Поломал чего? Руки-ноги как?
Твердохлебов открыл глаза, набрал в грудь воздуха и вдруг счастливо захохотал, раскинув по клумбе с розами руки и глядя в голубое небо…
Твердохлебов очнулся, поднял с руля голову. Рядом с машиной уныло стоял Степа Шутов.
— Простите, Василь Степаныч, я все понял… я больше не буду…
— Ни хрена ты не понял, — вздохнул Твердохлебов. — Садись.
Шутов взобрался в машину, Твердохлебов выжал сцепление, и «газик» тронулся.
Когда стали видны позиции штрафного батальона, Твердохлебов вдруг спросил:
— Тебя на беседы майор из особого отдела Харченко не вызывал?
— Нет.
— Ни разу не вызывал? — недоверчиво покосился Твердохлебов.
— Честное слово, нет. — Шутов взгляда не отводил, прямо смотрел в глаза комбату.
— Если вызовет, смотри, держи язык за зубами, понял?
— Понял, товарищ комбат. Все понял, — дрогнувшим голосом ответил Шутов.
— Поздновато ты понимать начал… — Твердохлебов помолчал, после паузы добавил: — Ты извини, Степан, накричал на тебя, руки распустил… нехорошо…
Глава четвертая