Штрафбат
Шрифт:
— Снаряд давай!
Он осторожно запихнул снаряд в казенник, закрыл затвор и, зажмурившись, дернул за спуск. Орудие рявкнуло и подпрыгнуло. Оглушенный Савелий видел, как снаряд ударил прямо под башню танка. Рванул короткий взрыв, башню унесло в сторону, и через секунду желтые языки пламени лизали броню.
— Снаряд! — закричал с отчаянием Савелий и, откинув затылок затвора, вновь припал к казеннику, заглядывая в ствол. Рука нащупала рукоятку небольшого колеса и стала осторожно вертеть
Рядом возник штрафник Чудилин, протянул снаряд. Савелий задвинул его в казенник, закрыл крышку, оглянулся.
Возле двух орудий тоже возились солдаты и штрафники.
— Огонь! — крикнул Савелий.
Три орудия ударили разом.
Бронебойщики тоже стреляли. Целились, терпеливо выжидали и — выстрел… еще выстрел! Дымная гарь ползла над окопами, над полем.
Припав к пулемету, Глымов давил на гашетку, глаза прикипели к прицелу. Метрах в двадцати от него безостановочно стучал еще один пулемет. Глымов покосился, увидел согнувшуюся за щитком фигуру отца Михаила. Глымов усмехнулся.
Вновь рявкнули батареи или, вернее, то, что от них осталось — три орудия.
Твердохлебов добрался до укрытия, где стоял ящик проводной связи. Связист, старший сержант, протянул ему трубку. Твердохлебов прохрипел:
— Шестой прибыл по вашему приказанию.
— Что у тебя там? — спросил голос генерала Лыкова.
— От батальона осталось человек пятьдесят, — ответил Твердохлебов.
— Танков много пожгли?
— Не считал… Штук сорок… может, и больше, все поле в дыму, трудно посчитать.
— Батареи работают?
— Работают. Капитан Бредунов тяжело ранен. От батарей осталось три орудия.
— Немец атакует?
— Сейчас нет. Отошли. Думаю, короткая передышка. Но обороняться мне нечем, и людей нет, — тяжело выговорил Твердохлебов.
— Они на полк Белянова сейчас перекинутся.
— А если на меня пойдут? — спросил Твердохлебов.
— Не канючь, Василь Степаныч. Через полчаса подойдет еще один артдивизион из резерва армии. Не слышу слов благодарности!
— Спасибо большое, гражданин генерал.
— Слушай, у тебя там священник воюет? Как он?
— Геройски воюет, гражданин генерал.
— Тут из-за него какая-то буза заварилась. Начальник особого отдела армии звонил, черт знает что! Откуда он у тебя взялся?
— Во Млынове сам прибился.
— Черт знает что… — повторил генерал Лыков.
Твердохлебов терпеливо молчал, ждал, что еще скажет генерал. Тот посопел в трубку:
— Он еще живой?
— Кто? — не понял Твердохлебов.
— Ну, священник твой?!
— Слава Богу еще жив.
— Ладно, комбат, держись.
— Будем держаться до последнего человека, гражданин
— Тебе не впервой, Твердохлебов! Ты только сам живой останься. Где я еще такого комбата найду? Ну, бывай!
Связь прервалась.
Твердохлебов кивнул связисту, вышел наружу и огляделся. Там, где стояли батареи, все было разворочено снарядными минными воронками. Трупы солдат попадались на глаза, куда ни посмотришь. Живые сидели в воронках, в окопчиках. Твердохлебов пошел вдоль линии окопов, искал глазами уцелевших солдат и шептал про себя:
— Три… пять… семь… двенадцать… четырнадцать… семнадцать… — Он остановился, огляделся по сторонам еще раз, пробормотал горестно и удивленно: — Неужто всего семнадцать осталось? От восьми сотен людей!.. Ох, беда, беда, ох, мамочка моя родная… Ох, ты…
Твердохлебов сел на бруствер окопа, уронил голову на грудь и словно окаменел. Холодный ветер гудел над полем, рассеивал черный дым войны. Но далеко справа, за горизонтом, слышалось тяжелое уханье боя — это немцы атаковали полк Белянова.
Савелий перетащил тяжело раненного Бредунова в неглубокий окопчик, стащил с себя гимнастерку, потом нижнюю рубаху и, разорвав ее на две полосы, кое-как перевязал кровоточащий живот капитана. У самого Савелия была перевязана голова.
— Пить… — тихо стонал Бредунов, — пи-и-ить…
— Сейчас… — Савелий вскочил и пошел к солдатам, сидевшим у орудия в свежей воронке. — Братцы, воды ни у кого нету? Капитан просит…
Штрафник Чудилин протянул ему большую флягу. Савелий вернулся обратно, приподнял голову Бредунова, поднес горлышко фляги ко рту. Вода полилась по пересохшим потрескавшимся губам, и Бредунов стал жадно пить. Потом попросил слабым голосом:
— Под голову подложи чего-нибудь.
Савелий пошарил глазами по сторонам, увидел снарядную гильзу, подложил ее под голову капитана, накрыв своей пилоткой. Бредунов глубоко вздохнул, глядя в небо, сказал:
— Тебя тоже ранило?
— Да ерунда! Осколком чуть зацепило.
— А я в госпиталь все-таки попаду… медсестрички мои будут, а, Савелий? — Он чуть улыбнулся.
— Хорошо тебе будет — сразу две, — Савелий тоже улыбнулся.
— Хорошо… А ты ревновать будешь…
— Я-то что! Смотри, чтоб тебе сестрички глаза не выцарапали, — ответил Савелий.
— Ага… эти могут… хорошие девчонки… ревнивые… — Бредунов закрыл глаза и замолчал.
Савелий молча сидел рядом. Канонада боя стала громче. Отчетливо бухали артиллерийские залпы, от взрывов мелко вздрагивала земля.
— На позиции Белянова поперли, — вдруг нарушил молчание Бредунов. — У нас-то хоть снаряды остались?
— Есть немного. Комбат сказал, дивизион подойдет. Двенадцать орудий.