Штрафники
Шрифт:
А меня расталкивали ночью и требовали рассказать подробно, как я совладал с "лыжей".
Я краснел от "немыслимых" вопросов и мычал.
Веселого на войне мало, а тут - развлечение...
И чего вдруг вспомнил об этом особист?
Да еще страдальческую физиономию скорчил, вот-вот разрыдается.
– Оскорбил тебя, понимаешь, Конягин при всем честном народе. Только каторжникам выстригали так голову. В проклятое царское время. Полосой. Или полголовы.
– И с искренним недоумением: - И чего он тебя уродовал?
– Поболтали, хватит!
– вдруг произнес особист жестко и положил передо мной лист чистой бумаги.
– Пиши, понимаешь, все как есть... Инженерную академию закончил Конягин, а бросает тень на высшее командование... Самого задевать?.. Тридцать тысяч-де в навоз... Ты чего вставочку положил? Перо "рондо". Хорошо пишет. Взять вставочку!
– рявкнул он с силой, которой в нем нельзя было даже подозревать.
– В полку создана подпольная антисоветская организация... Сформирован комитет, понимаешь... Сам я слышал следующее...
Я бросил вставочку, словно она обожгла мне пальцы.
– Ничего такого не слыхал.
– Как так не слыхал? Где был?
– Я печку топил.
– Пе-эчку топил. Уши как у слона, а ничего не слыхал, понимаешь! Я тебя сейчас из негра разрисую в китайца... Вставочку бери! "Подпольная группа получила кодовое название "Пики"...
Тут я, от нервного напряжения что ли, захохотал - затрясся, до слез. Давно так не хохотал. "Пи-ки"?! Рассказал "особняку" про "Пиквикский клуб". Диккенса сочинение. Английского классика.
Особняк ударил кулаком по дощатому столу. Кулак маленький, а бумаги аж все попрыгали.
– Кончай печку топить!
Я втянул голову в плечи. Зябко мне стало в моей ватной из чертовой кожи куртке механика. Покусываю свои раздутые обмороженные губы.
"Особняк" вытащил из кобуры пистолет "ТТ", щелкнул затвором, положил на стол. Сказал брезгливым тоном:
– Ты кто есть? Срочная служба. Последний человек, понимаешь. Я не буду тебе каторжную полоску выстригать. Выведу за порог, станешь "подснежником". Одним больше, одним меньше. Понял - нет?
Я помолчал недоверчиво, потом снова начал рассказывать про Диккенса. Объясняю, это о нем, о писателе шла речь... Диккенс создал "Пиквикский клуб", классическое произведение мировой литературы.
– Значит, обратно печку топишь?
– особист взял со стола пистолет и махнул им в сторону двери.
– Выходи!
Я шагнул, не оглядываясь, в холодные сени. За спиной жахнул выстрел, пуля пробила над моей головой деревянную притолоку.
– Ты что, бежать, понимаешь?.. А то беги, немцы в шести километрах... Или, может, еще подумаем.
– Голос особиста наглый, жутковатый.
– Землица, понимаешь, сейчас такая, что и могилки не выроешь. Лом не берет...
Я постоял в промерзших сенях. Начал постигать, что он не шутит, этот лейтенант. Ноги вдруг стали как из
Вернулся назад и начал картинно живописать мистера Пиквика. Как он катался на коньках. Не останови меня особист, я бы весь роман пересказал.
– Кого ты выгораживаешь?
– с тяжелой досадой произнес особист и достал из папки какие-то бумаги.
– Он тебя не пожалел. Вот показание. Конягин публично сказал, что тебя только за смертью посылать...
– Он оторвал прищуренный глаз от листа.
– Значит, что? Можно повернуть так, что с твоей стороны саботаж. В военное время.
Я рукой взмахнул, какой там саботаж, баллон промышленный, его и лошадь не утащит. Разве что наш Коняга...
– Здоров бугай?
– Тощенький, вроде, небольшой, а как из сплошного железа человек. Руку пожмет, взвоешь...
"Особняк" листает бумаги, вроде не слушает, но, чувствую, подобрался, как для прыжка. И вдруг резко: "Когда Конягин полез на ничью землю, самолет закрепить, он перекрестил себя широким крестом. Есть показания, перекрестил. Так вот, католическим или православным?"
– Я - нехристь, товарищ лейтенант. Читал, что раскольники крестились двуперстьем, а не кукишем.
– Про раскольников знаешь, мог заметить! Православный крестится щепотью, то есть тремя пальцами, на лоб, на грудь, на правое плечо, затем на левое. А у католиков, знаешь - нет? Или всей рукой или одним пальцем, вроде указательным. И машут рукой наоборот, сначала к левому плечу, затем к правому. А потом целуют свой большой палец... Хоть это-то ты мог разглядеть, недотепа?
– Я... не...
– Знаю, печку топил. А вот есть сведения.
– Он положил руку на стопу папок в тускло-серых казенных корочках.
– Отец у него, по некоторым сведениям, был поляк. Заядлый.
– Открыл верхнюю папку, взял листочек в клеточку, и я, Бог мой, увидел на просвет каракули его возлюбленной "лыжи"...
– Нательный крест носит?
– Нет!
– Ты чего, понимаешь, выгораживаешь?
– Так в бане был вместе. Нет никакого креста.
– Чего ж он - дурак, в бане при всех с крестом петушиться! Академию, небось, кончил. Крест у него в особом мешочке. Всем говорит: амулет.
– И в раздражении: - А м у л е т. Недовыяснено - православный или католический... Но оттуда зараза.
Вот зачем ему "лыжу" подсунули!..
– Товарищ лейтенант! Был бы он не наш человек, зачем бы он за смертью пополз? За самолетом этим. Поле простреливалось насквозь. Мог бы спокойно меня послать. По праву. Или еще кого... Са-ам полез!
– Серый ты, не понимаешь! Так они и маскируются. Завоевал полное доверие командования, и тут же, под полом, "пики"...
Я как с цепи сорвался:
– Товарищ лейтенант! Шуточный то был разговор. Все слышали. Про Диккенса. Диккенса даже школьники знают. Английский классик.