Схватка
Шрифт:
— Заходи, — пригласил гостя Арефьев и повел его за собой.
Они обогнули дом и вошли в тень раскинувшихся кустов жасмина, среди которых притаилась беседка с разноцветными стеклами. Когда они уселись за ромбовидный стол, Раздрыкин положил на него газету «Пульс Опалихи» — разворотом к Арефьеву.
— Смотрите, Герман Олегович, как они меня кинули мордой в грязь.
Арефьев не без интереса прочитал, на три колонки, крупный заголовок: «И у нас есть свои зоофилы?». Материал сопровождала обильная подборка фотографий, на которых был изображен
— Тебя, Петро, действительно грязно кинули, — тихо проговорил Арефьев. — Но в чем правда?
— Да какая к черту правда, Герман Олегович! Тут одна черная клевета. Смотрите, что мерзавцы придумали… Журналист задает вопрос сексопатологу, затем председателю комиссии по охране животных и даже директору зоопарка, дескать, как они смотрят на такой экземпляр, как я?
— Успокойся, парень, я не суд и не следователь. Если ты ко мне пришел, говори — да или нет. Все! Я жду…
— Клянусь детьми, нет, нет и нет! Я же пятерых детишек настругал, зачем же мне еще козы?
— А кто этот прокуда, с чьей подачи написано все это дерьмо? Получается, что как будто кто-то лично видел, как ты трахал козу Табуретку?
— Вот в том-то и дело — кто он? Я пошел в редакцию, но мне эта курва, редакторша, сказала, что не может назвать источник, поскольку по закону она не обязана этого делать. Значит, меня можно прилюдно полоскать в позоре, а назвать гада, который меня до смерти опоганил, нельзя. Как я буду смотреть детям в глаза? И как они пойдут в школу?
Крупные слезы полились по загорелым, рано проморщининым щекам Раздрыкина.
— Хорошо, Петро, а чем, собственно, я могу тебе помочь? — у Арефьева даже боль в спине поубавилась. Он подумал о пистолете в столе.
— Если можете, одолжите мне деньжат, я пойду с ними судиться. После такой рекламы я теперь не смогу продавать молоко. Все соседи враз отказались, а я ведь за счет этого только и перебивался…
— Я, разумеется, тебе дам денег, но ты, Петро, должен сказать всю правду.
— Да какая, к хрену, правда! — пастух явно заводился.
— Подожди, парень, не штампуй ахинею. Я тебя о другом спрашиваю: из-за чего они тебя так облажали? Ведь без причины ничего не бывает. Верно?
— Хорошо, скажу, — Раздрыкин нервно отстегивал и застегивал кнопку на безрукавке. — Во время выборов нашего мэра я создал комитет…Ну, какой там комитет, одна видимость…Собралось нас шесть мужиков и решили мы этого каплуна прокатить…
— Кого конкретно?
— Нынешнего мэра, жириновца, наобещавшего сделать из Опалихи новые Васюки. И став мэром, тут же, за бесценок, продал лесопилку, но и этого ему показалось мало. Ввел местные тарифы на электроэнергию, газ, словом, как следует прижал свой электорат…А мы ведь людей предупреждали.
— Значит, тоже попортили ему крови?
— Да
Арефьев, задумчиво глядя куда-то за стены беседки, равнодушно изрек: «Не прищеми да не будешь прищемлен». Он вытащил из кармана мобильный телефон и набрал номер.
— Злата, я с Петром в беседке. Возьми мой портмоне…кажется, я его на рояле оставил, и принеси его сюда…И прихвати что-нибудь выпить…
Когда Злата пришла, Арефьев отсчитал 500 долларов и протянул их Раздрыкину, однако пастух наотрез отказался брать деньги. Они ему показались «слишком большими». И только после того, как пропустил рюмку-другую водки, с оговорками, положил доллары в карман затрапезной безрукавки. Подняв кулак, он с чувством проговорил:
— Теперь я этих сволочей обязательно посажу на скамью подсудимых…
— Э, нет, Петро, — голос Арефьева налился металлом, — деньги, которые я тебе дал, отнеси не продажному суду, а потрать на детей и жену. А все остальное я отрихтую сам. Иди и утром возвращайся с молоком, оно мне очень нравится.
Раздрыкин засуетился, не зная как выказать хозяину благодарность.
— Да я те, Герман Олегович, чего хочешь сделаю. Ты меня так подвыручил, что я теперь могу послать их всех на хутор бабочек ловить…
— Я устал, иди и об этой ерунде больше не думай.
Пастух тем не менее не унимался:
— И главное, что мерзавцы придумали…Дескать, и великие люди от этого…как его, зоофильства тоже не были застрахованы. Например, Петр Ильич Чайковский или этот французский актер… забыл фамилию…И что бойцы Чингисхана в поход брали овец, чтобы вдали от жен было с кем заниматься сексом. Б-р-р, — Петр пьяно передернулся и до боли сжал челюсти…
После того, как проводил до ворот пастуха, Арефьев вернулся в беседку и долго сидел в одиночестве. Солнечные лучи, проникая через кусты и разноцветные стекла беседки, создавали вокруг прихотливые узоры. На душе было отрадно и вместе с тем неспокойно. И он понимал, откуда исходит тревога: от четкого ощущения, что в один прекрасный день все истечет в никуда.
Боль, словно колючая проволока, накручивалась и накручивалась на позвонки. Отдавала в правую лопатку, стреляла в пах, крутилась штопором внутри тела.
Он глянул на часы — приближался обед и пора уже делать укол морфия. Но когда он собрался уходить, на столе засигналила трубка мобильного телефона. Звонили из его офиса, помощник Голощеков. И сначала он его не узнал — так изменился голос и так невнятны были слова помощника.
— Да прекрати ты, наконец, валять дурака! — Арефьева кольнуло предчувствие беды. — Говори внятно, как я тебя учил…
Но то, что он услышал, потрясло его. После затянувшейся паузы Арефьев сказал:
— Пока молчи. Информацию до моего приезда заблокировать и чтоб ни один акционер об том не знал. Собери членов правления, я сейчас же выезжаю…