Шырь
Шрифт:
Быстро стал зябнуть, но привал делать было рано — вдруг до Финляндии рукой подать? Час-другой шел вдохновенно, даже насвистывал немецкие марши, а берега не было. Стало казаться, что его вообще нет, как и кризиса оппортунизма, что все это — наказание, что идти вот так придется вечно, как в неком чистилище, — тянуть тяжелый короб, вязнуть в снегу, насвистывать марши.
От сверкания снега слезились, болели глаза.
Двое суток шел на запад. Спать старался меньше. Когда же падал от слабости, рыл яму в снегу, стлал туда палатку, залезал в мешок и спал в яме.
Кончился керосин. Продовольствия оставалось на два-три дня…
Ленин
Короб с вещами пришлось бросить. Взял самое необходимое, увязал в палатку, нес на плече.
Голод усилился. Хотелось пить. Жевал снег — ломило зубы, щипало во рту.
Забыл завести часы и потерял счет времени.
Хотелось лечь, зарыться в снег и спать, спать в тишине. И не надо больше двигаться… Но он представлял, как лежит в сугробе в обнимку со смертью, и упрямо плелся дальше на запад.
Отморозил пальцы на ногах. Сперва, как только начинали болеть, садился, стягивал валенки и растирал конечности, потом перестал, решил не тратить сил.
Немного согревался, когда спал, а через полчаса ходьбы мерз вновь.
Монотонно грезилась еда: салаты, окорока, соленья, колбасы, хлеб на блюде и — почему-то — Троцкий с рюмкой в руке — улыбается, говорит, говорит…
Страшно тяжело стало мыслить. Усилием воли выуживал из памяти заседания, планы, статьи, документы, события… и вспоминалась еда.
Лось больше не появлялся. Теперь Владимир Ильич даже хотел его увидеть, как-никак живая душа. Даже птица, пока шел, ни разу не пролетела… А лося можно и застрелить. Мясо. Одна пуля есть еще.
Иногда останавливался, откидывал барабан револьвера, смотрел — на месте ли патрон.
Пришла мысль: «Может быть — р-раз — и всё… Ведь не дойду, промучаюсь только».
Мысль именно пришла, откуда-то со стороны. Ленин отгонял шалую думу, но она назойливо липла, ощущением тяжести кольта в кармане — лезла в сознание. Стал думать, как. В висок или рот. Ненадолго даже расхотелось есть.
Ленин потерял счет дням, тащился на запад как заведенный. Когда падал, не позволял себе лежать долго.
Время облеклось в тупое, монотонное движение. Лишь две мысли сохраняли ясную форму: запад, то есть берег, и патрон в кольте; одна как бы уравновешивала другую, и в этом полузабытьи голод не так мучил Владимира Ильича.
Потеплело. Стали встречаться небольшие полыньи.
И однажды ночью он увидел вдалеке россыпь огней. Бросил тяжелую палатку и побрел туда, боясь, что это галлюцинация. До берега оставалось несколько верст.
Ленин не заметил полынью слева и шел по самому краю. Лед под ногами вдруг хрустнул, качнулся, и Владимира Ильича с головой охватило нестерпимым холодом.
На воде рябилось отражение месяца, вскакивали пузыри; потом все утихло, стало облачно, и гладь полыньи ничего не отражала, словно черное декадентское зеркало. К утру ее затянуло коркой свежего льда.
Рыбы и мусор
В чем я уверен? В том, что вечно длится только мгновение выбора.
Почему моя жизнь проходит то в спячке, то в горячке? На этот вопрос я пытался ответить в романе «Розовые кони зари и гнилушки на болоте», который был переведен на голландский язык и опубликован в Нидерландах, где успешно продается. Однако я решил не публиковать
Итак, сначала я не собирался писать роман, а всего лишь задумал рассказ под названием:
Эти два слова мой герой (от третьего лица) должен был произнести во время первой встречи с девушкой, которую полюбит. Он средних лет, лейтенант ФСБ, зашел перекусить в ресторан «Макдоналдс» и говорит ей эту фразу. Она — в клетчатой красно-черной рубашке и такой же бейсболке — стоит за кассой. Собственно, «два чиза» — это как-то услышанный мной заказ еды, который в развернутом виде звучит так:
Согласитесь, такое название явно проигрывает предыдущему. Я поместил его в этом тексте не только как простодушный пример банальности, здесь оно также — волшебно становится названием несуществующим и существующим одновременно и прямой речью, которую никто не произнес, но которая произносится на многих языках бессчетное число раз в закусочных по всему миру. Так вот, мои герои знакомятся, и две недели им хорошо вместе, после чего лейтенант вдруг бросает девушку, узнав, что за несколько лет работы за кассой и в кухонном чаду она так и не стала «работником месяца», то есть на ресторанной доске почета ни разу не была помещена ее фотография, потому как девушка время от времени просыпала свои утренние смены.
Создать таких героев в таких обстоятельствах и придумать для рассказа достойный финал — грустный и обаятельный — было бы, конечно, занятно, в итоге моя работница могла бы даже проявить не свойственный ресторанным трудягам креатив: разыскать лейтенанта, окормить его ложными опятами и, одурманенного, удавить длинным шерстяным шарфом, шепча: «Проказник, проказник…» Но этот сюжет я забраковал, потому что помещать в центр повествования ресторан «Макдоналдс» — неправильно. Здесь надо заметить, что мастерами Российской литературной академии недавно был составлен список тем, которых современный российский литератор должен избегать, так как они приводят авторов к той бойкой, но бескровной манере письма, которая даже хуже откровенного графоманства. Под запрет попало и всякое упоминание ресторанов «Макдоналдс». Вот для наглядности еще три опасные темы из этого списка: патриотизм, политика и обычное семейное счастье.