Сибирь
Шрифт:
Через несколько минут они оказались на поляне, заполненной возбужденной толпой студентов. То, что они увидели, заставило их попятиться. В роли главного закоперщика студенческого хора выступал профессор Венедикт Петрович Лихачев.
— Больше, братцы мои, напора, воли, чтоб дрожали стены от предчувствия грядущих перемен! — громко наставлял хористов профессор, сопровождая слова скупыми, но сильными жестами. И студенты и профессор так были увлечены, что не заметили появления ректора и попечителя.
— Господа! Господа! Я прошу разойтись! Насколько я понял, в
Лихачев обернулся на голос ректора, удивленно всплеснул руками, которые от физической работы в экспедициях были у него крупные, в мозолях и ссадинах.
— Помилуйте, господин ректор! В песне нет ничего предосудительного! В ней звучит одно желание — быть полезным своей родине. Молодежь хотела отметить собственной песней свой весенний студенческий праздник.
Что в этом плохого?!
— Запрещаю и повелеваю властью, данной мне государем императором, разойтись! — провизжал ректор, становясь в позу Наполеона со скрещенными на груди руками.
— И не медля ни одной минуты, — притопнув ногой, подтвердил попечитель. — О вас, профессор, будет разговор особый, и в самые ближайшие часы.
Попечитель сердито смотрел на Лихачева через стекла пенсне, губы его, прикрытые рыжими усами, гневно подергивались.
А Лихачев смеялся. Закинув крупную голову, заросшую густыми, в завитушках, русыми волосами, он хохотал, сотрясаясь всем своим плотным телом.
Студенты пребывали в молчании. Но вот кто-то в толпе задорно свистнул.
Ректор и попечитель в одно мгновение поняли, что пора убираться. Шаг, два, три!.. Они скрылись в березняке так же неслышно, как и появились. Вдогонку им донеслись вызывающие звонкие голоса:
…Ради воли и труда, Ради жажды жить светлее Собралися мы сюда.А на другой день профессор Лихачев предстал перед судом своих коллег. Заседание происходило в кабинете ректора. Двери были плотно прикрыты. Вход в приемную оберегал университетский сторож.
Насупившись, опустив головы, коллеги Лихачева слушали нудные поучения ректора и попечителя учебного округа. Поведение профессора Лихачева не нравилось его коллегам. Видный профессор в роли хориста! Знаете, по меньшей мере легкомыслие… Но так ли уж это предосудительно?! Как известно, всякое влечение — род недуга. А разве у них нет своих увлечений? Один до страсти любит игру в рулетку, второй чуть не по целым суткам просиживает в собрании за карточным столом, третий увлечен церковными службами, а, к примеру, профессор богословия любит лошадей, перепродает их татарам из трактовых деревень и отнюдь не чурается барыша, который неизбежен в таком деле…
Судьбище над Лихачевым еще не успело развернуться
— Ваше превосходительство, господин ректор, у вас крыша горит! — не собираясь приносить извинений за непрошеное вторжение, рявкнул полковник.
— Что имеете в виду, ваше высокоблагородие? — вставая с кресла и бледнея, спросил ректор.
— Студенты взломали дверь главной аудитории и митингуют!..
— Докатилось-таки и до нас! — трахнув кулаками по столу, воскликнул попечитель. — Вот к чему приводят ваши безобидные песенки, господин профессор! Все революции в Европе тоже начинались с пустячков, а заканчивались кровью, кровью, кровью!
Ректор метался за своим длинным столом, не зная, что предпринять, чтобы остановить неотвратимо надвигающиеся трозные события.
— Ну что же вы медлите, ваше превосходительство? — сказал начальник жандармского управления.
Ректор вскинул на него глаза, полные растерянности, страха и мольбы о помощи.
— Как прикажете поступить? — спросил он упавшим голосом.
— Отправьте в аудиторию профессора Лихачева.
Пусть он скажет студентам, что ему не грозит ни увольнение, ни арест.
— Идите, Венедикт Петрович! — Ректор просительно сомкнул кисти рук и посмотрел на Лихачева заискивающими глазами.
— Идите же, Венедикт Петрович, пока эти безумцы не ворвались в лаборатории и не устроили там погром!
Идите, пожалуйста! — Голос попечителя учебного округа звучал теперь по-иному: мягко, вкрадчиво.
— Я готов пойти. Но преду прея? даю: я не произнесу ни одного слова против, если студенты выдвинут требование о перемене общественной атмосферы в нашем университете. — Лихачев встал, но сразу же сел, давая этим понять и ректору и попечителю, что он не отступит от своего условия.
Вдруг из длинного коридора донесся топот множества ног, гул голосов, и в кабинет ректора ввалилась делегация студентов.
И как они держались, эти желторотые юнцы! В их резолюции то и дело слышался звон металла: "Мы требуем!", "Мы не отступим ни на шаг!", "Свободу — науке, свободу — труду! Счастье — Родине!"
Попечитель попытался возмутиться. Он затопал ногами, вскинул над головой свои склеротические руки, сжатые в кулаки. Но голос студента, читавшего резолюцию, зазвучал с угрожающей силой:
— Мы не потерпим ни на одну минуту унизительной слежки за нашим поведением и всеми силами будем протестовать против подлой системы опеки и беззастенчивого унижения достоинства и чести студента в угоду отечественным мракобесам, по монаршей воле призванным глушить тягу народа к просвещению и свободе.
Ректор мученическими глазами смотрел на Лихачева.
Единственный, кто мог остановить этот ужасный молодой, звонкий голос, это он, Лихачев. Но профессор стоял с невозмутимо спокойным лицом, и, более того, в его круглых, как у беркута, глазах плескалось озорство и буйство. На миг ректору показалось, что профессор сейчас откроет свой большой рот, прикрытый прокуренными усами, и из его глотки выплеснется: