Сибирь
Шрифт:
Ходили, ходили по лесам. Заблудились. Волей-неволей стали пробиваться к руслу Оби. Недели через две, обессиленные, обмороженные, голодные, вышли к устью Чулыма, к Могочиной. Тут в первую же ночь ссыльного того арестовали стражники, а Калистрат, заметая следы, кинулся назад. Могли б и его, конешно, взять за шкирку, но никто здесь Калистрата не знал, а ссыльный хоть был из господ, но оказался благородным человеком, ни за что не сказал, кто его за руку по тайге водил…
Акимов окончательно понял, что из нарымских таежных трущоб у него
Нечего пороть горячку и заниматься авантюрными замыслами!" — сказал сам себе Акимов.
— Давай, Федот Федотыч, говори, что по дому сделать необходимо… Изба у тебя просторная.,! С семейством, что ль, жил здесь?
— Опять целая история, Гаврюха. — Усмешка смягчила обветренное, в буйном волосе лицо Федота Федотовича. — Срубил эту избу купчик один из Ильинки.
Пригнал сюда пять мужиков. Они в два дня это жилье сварганили. А почему он срубил тут избу? Слушай.
Дочь его тут, Анфиса, от страшной болезни лечилась озерной грязью.
— Ну и как, вылечилась? — недоверчиво спросил Акимов, заранее отнеся сЪобщение Федота Федотовича к числу охотничьих побасенок.
— А вот поезжай в Голещихину и посмотри на эту тетку сам. Не баба, а печь. Поперек себя толще, — заде тый откровенным недоверием Акимова, с явным вызовом сказал Федот Федотович. — А если не можешь на нее посмотреть, то на этого вот мужика погляди. — Федот Федотович ткнул себя пальцем в грудь. — Если б не грязи, обезножел бы я, залег бы в постель до смертного часа. А пока вот хожу, видел…
— Да как еще ходишь! Молодой не угонится. Ты мне потом покажи это озеро, Федот Федотыч. Есть у меня один хороший знакомый, даже родственник, сказать точнее, дядя по матери. Он знаток земных богатств. Приходилось путешествовать ему и тут по Нарыму. Расскажу про твое озеро. Вдруг понадобится для науки.
Акимов заметил, что старик был доволен. Он даже как-то приосанился, выставив впалую грудь.
— Повожу я тебя, Гаврюха, по всем приметным местам. Жалко только, что снегом все завалило. Ну ничего! Что не увидишь, то на словах обрисую… Пойдем-ка, дров надо напилить.
Акимов работал с наслаждением. Очистив от заносов снега толстые кедровые сутунки, он с помощью елового стяжка подкатил их к навесу, крытому еловой дранкой. Здесь из-под снега торчали козлы, на которых по обыкновению Федот Федотович пилил дрова. Старик тем временем лопатой разбросал снег между двух кедровых стволов, намереваясь в этом промежутке разместить поленницу.
Острая пила легко вгрызалась в сутунок. Из разреза брызгали струйки опилок, пахнущие свежей смолою.
Аромат смолы, смешанный со студеным воздухом, щекотал ноздри, но дышалось легко, свободно, воздух взбадривал Акимова. Положив руки на рукоятку поперечной пилы, он с каким-то особенным усердием протаскивал ее к себе, чуть нажимая и снова давая ей свободный
Акимов не брал пплы в руки лет пять, но, оказывается, ничто не пропадает из того, что приобретено в детстве. Живя в семье, Айимов каждую осень с отцом занимался заготовкой дров. По десять сажен отборных сосновых и березовых дров сжигали за зиму Акимовы, отапливая свой ветхий, прогнивший по углам старый домик.
— Хорошо ты, паря, пилу водишь, — похвалил Федот Федотович Акимова.
— Навык у родителя получил. Он был у меня лесной человек — лесничий. Должность такая есть.
— Как же, знаю! В российских местах должность приметная. Догляд за лесами ведет. А только тут, в Нарыме, нужды в лесничих нету. Лесов океаны. Ни бог, ни черт не считал.
И все же на поверку оказалось, что Акимову не дотянуться по упорству в работе до старика! На втором сутунке руки его стали сдавать. Он наваливался на пилу, протаскивал ее к себе с трудом. Однако сознаваться в том, что он устал, Акимову не хотелось. Он все ждал, когда старик сам попросит передышки. Действительно, Федот Федотович первым снял руки с пилы, сказав при этом:
— Передохни, паря. Всяко дело закалки труебует.
— Руки вот тут как-то отяжелели, — сознался Акимов, показав на предплечье.
— Ну и что? Спешить нам некуда и надрываться без толку не будем. Дней в достатке!
Они работали до обеда. Акимов хотя и приустал, но чувствовал себя бодро.
— А что, Гаврюха, не сходить ли нам за ершами на Теплую речку? — сказал Федот Федотович, прибрав посуду.
— Давай сходим, Федот Федотыч. Я готов.
— Видать, притомился в землянке на Голещихинской курье, ноги ходу-пароходу просят, — усмехнулся старик.
— Ноги что! Глаза устают от одной и той же картины.
— Истинно! Уж как мне Сахалин приелся! Помню, все на небо смотрел. Там все-таки, глядишь, облачко проплывет, непохожее на другое, или солнце вдруг заиграет лучами. На земле-то что? Три стенки забоя да выход прямо в распадок. До жилья от работы две версты тропой. Каждый аршин высмотрен.
Слушая старика, Акимов с недоумением наблюдал за ним. Тот вытащил из амбарушки санки на широких, почти как лыжа, полозьях, положил на них черпак из юнкой проволоки на длинной рукояти, пешню и пустой посконный мешок. Приторочил все это к санкам бечевкой.
Назначение санок, которые старик назвал нартами, было для Акимова очевидно: на них передвигали всякий груз. На нартах вполне уместился бы весь скарб стана Федота Федотовича — так они были вместительны, но зачем старик взял проволочный черпак, оставалось неясным.
Когда двинулись в путь, Акимов, обеспокоенный тем, что они не взяли с собой никакой ловушки, решил сказать об этом старику.
— А ловушку, Федот Федотыч, мы с тобой не позабыли?
— Как же, взяли! — не оглядываясь, ответил Федот Федотович.