Сибирь
Шрифт:
— Документы имеются? — отпячивая обветренные мясистые губы, спросил полицейский.
— А как же! Вот, — поспешила Катя и, засунув руку под полушубок, достала пропуск умершей Машиной подруги. Подала свой пропуск и Маша.
Толстогубый полицейский покрутил картонки перед глазами, не спеша передал их товарищу. По всему чувствовалось, что грамотешки у него не хватает, чтоб раскусить такую премудрость, как типографский пропуск. Второй полицейский, наружностью поприветливее и возрастом помоложе, вскидывая глаза на девушек, всматривался
— Ну и заляпали же тебя, Кандрашина. Ни глаз, ни рожи! Одним словом, не то поп, не то попадья, не то попова дочка, — развеселился полицейский.
— Уж такая у нас работа, господин офицер! Без краски газеты не напечатаешь, — сказала Катя, стараясь смотреть на полицейского исподлобья, чтоб не раскрылось каким-нибудь образом несовпадение ее облика с обликом умершей девушки. Полицейскому польстило, что назвали офицером. Он даже приосанился после этих слов.
— Вестимо, — солидно отозвался толстогубый с видом человека, посвященного во все тайны типографского дела.
— Возьмите-ка, — почти кинул- пропуска молодой полицейский. И, пришпоривая своего коня, поскакал дальше. Толстогубый поспешил за ним.
— Небось дезертиров ловят, а нас любопытства ради остановили, — сказала Маша.
— Каких дезертиров? — не поняла Катя, занятая совсем другой мыслью. Ей вспомнилось вчерашнее предупреждение пана Наспмовича относительно новых облав вследствие тревожного состояния в городе, и встречу с полицейскими она именно так и оценила: видать, сильно их прижало, если они даже прохожих на тракте останавливают.
— Каких дезертиров? Самых обыкновенных, Катюша. Мобилизации-то ни на один день не прекращаются.
Скоро до подростков и стариков черед дойдет. Отец наш безвылазно в тайге живет, рассказывает: тайные землянки в лесах появились. Прячутся!
— Ой, грянет скоро революция! Не устоит старый мир, Машенька! — с радостной нотой в голосе воскликпула Катя. Мысль о революции всякий раз рождала в ее душе чувство какого-то неиаъяспимого восторга, ощущение предстоящего счастья, и певучий голос ее прорывался в эти минуты в свою полную силу. Дезертиры в тайге! Это ли не доказательство, что самодержавие приблизилось к последней черте! Катя об этом в Петрограде слыхом не слыхала: дезертиры в тайге!
— Уж скорее бы, Катя, ударили в набат. Смотри, назад полицейские скачут, — забеспокоилась Маша.
— Один скачет, а другой ждет. Что-то они задумали, — взволнованно сказала Катя, снова мысленно возвращаясь к вчерашнему сообщению Наспмовича. — Наверное, мой, пропуск все-таки их насторожил. Маша, я все возьму на себя…
Но что имела в виду Катя под этими словами, она не успела сказать. Молодой полицейский во все горло закричал, с трудом сдерживая коня:
— Эй, девки! Вы куда идеае-то?
— В Ольговку, господин офицер, — соврала Маша.
— Ну вот что… Тырр, ты, язва… — безжалостно натягивая поводья и ожесточенно дергая ими, заговорил
— Спасибочко… Спасибо! — крикнула вдогонку полицейскому Маша. Вот тебе и на! Ждали одно, а получили совсем другое. В первую минуту даже слов ие нашлось.
Когда полицейские скрылись в лесу, девушки остановились, чтоб обдумать происшедшее.
— Что ж они задумали, Маша? Что?
— Без подвоха мы им не нужны, Катя.
Девушки стояли под ветками пихты, всплескивали руками, смотрели друг на друга, чувствуя свою беспомощность перед загадкой, которая возникла до умопомрачения нежданно-негаданно.
— Может, они решили арестовать нас? Сами кудато торопятся, а тут почтовая подвода подвезет нас прямехонько к ним в лапы.
— Логично, Маша! И скорее всего именно так, — согласилась Катя.
Они замолчали, напряженно думали. Так-то, так, а что-то вроде бы не склеивается одно с другим! Арестовать? А за что, по какому поводу? Впрочем, насчет повода беспокойства излишние. Подозрение! Ну а почему надо их тащить в Семилужки? Не проще ли повернуть в город? В городе тюрьма, следователь, прокурор, суд…
А в Семилужках волостная каталажка, да и та небось за войну-то рухнула…
— А не паникуем мы с тобой, Маша? — вдруг сказала Катя тем спокойным голосом, который и ее саму и подружку вернул к трезвым суждениям.
— А может, он, кобель, повеселиться с нами в Семилужках надумал?! воскликнула Маша.
— Вполне допускаю и это, — сказала Катя. — А все же вопрос остается: проситься нам на подводу или нет? — помолчав, добавила она.
— Хорошо бы! От Семилужков до Лукьяновки рукой подать. А то ноги-то затоскуют. Лазаря запоешь, — смеялась Маша.
— А можем мы сойти раньше? — спросила Катя.
— А почему же нет?
— Я все думаю: не подвох ли какой? — вновь засомневалась Катя. Но дальше размышлять уже не было времени. Почтовая пара рысила совсем близко, слышалось, как пофыркивают кони, постукивает на ухабинах; кошевка.
— Эй, дед, остановись! Карпухин приказал подвезти нас до Семилужков! с озорством крикнула Маша.
Бородатый старик, сидевший на передке с вожжами в руках, придержал коней, сказал, чуть кивая головой, упрятанной в мохнатой папахе:
— А тута поважнее начальство есть…
Заглянув в кошевку, девушки увидели скорчившегося солдата с винтовкой в руках. Он крепко спал, стиснув зубы, отчего лицо его казалось яростно-ожесточенным.
— Лука, подвинься. Карпухин девок велел подвезть, — сказал старик, с затаенной усмешкой поглядывая через плечо на солдата.
Упоминание о Карпухине подействовало на солдата подобно удару в подбородок. Он лязгнул зубами, подскочил на мешках с почтой, открыл испуганные глаза.
— Куда ты меня кличешь? — бормотнул солдат.