Сибирь
Шрифт:
— А что же, Степан Димитрич, всего-навсего один снимок у вас? Неужели только один?
— У меня один. А снимались множество раз. Был у Венедикта Петровича помощник Егор Васильич.
Тоже знающий и видный из себя мужик. Он был по травам знаток. Растительность собирал. Он же и аппаратом ведал. Бывалоча, едем по реке, а красивых мест не счесть, как попадем на живописный плес, стой, остановка. Егор Васильич тащит свою треногу, ставит, где потверже, съемку делает. Венедикт Петрович обходился с ним препочтптелыю. А был Егор Василич в годах тоже, никак не моложе самого профессора Лихачева.
Но дело, конечно, не в том, что плес красивый, — для науки
— Ах, как жаль, что у вас только одна карточка!
На память бы! — воскликнула Катя.
— Ну, у него на память есть еще кое-что, — вдруг послышался Машин голос. Она несколько минут стояла позади Кати, увлеченная рассказом отца. "Ой, боже, и зачем она подошла? Не даст мне договорить до конца", промелькнуло в голове Кати, и она, обернувшись, кинула на Машу недовольный взгляд.
— Ты это про что, Марья? — спросил Степан Димитриевич, и Кате показалось, что в его голосе послышалась нотка неудовольствия.
— Как про что? Про связку бумаг, папаня, которая в ящике под замком лежит. — Маша тронула Катю за плечо, с лукавинкой взглянув на отца, пояснила: — Бережет папаня эти бумаги, как сокровище. Никому даже посмотреть не дает…
— А потому, Машутка, и берегу, что бумаги чужие, у них хозяин есть. Вдруг потребует…
Катя растерянно посмотрела на Лукьянова, потом перевела глаза на Машу. Теперь в ее глазах светилась мольба: "Ну не замолкай, не замолкай, ради бога. Ведь, может быть, в этих бумагах есть что-нибудь важное для Вани". Маша, конечно, не могла знать в точности, какие мысли взволновали сейчас Катю, но она поняла, что той очень, очень хочется узнать что-нибудь поподробнее о бумагах, хранящихся в ящике в доме Лукьяновых.
— Расскажи, папаня, Кате, как бумаги попали к тебе. Ведь ей интересно, — немного заискивающим голосом сказала Маша, притрагиваясь к руке отца, лежавшей на столе.
— Пожалуйста! — воскликнула Катя, заглядывая Лукьянову в лицо.
— Болтушка ты, Марья! Вот кто ты. — Тон отца был строгим и не предвещавшим ничего утешительного.
Катя смущенно опустила голову, не нашлась и Маша.
Долго молчали. Наконец Лукьянов смягчился. Сверкнув серым глазом, прикрыв при этом коричневый, он сказал.
— В спешке связка бумаг была забыта на одной из стоянок. Подобрал я ее года два спустя. Когда повез Лихачеву в Томск, он отбыл уже в Питер. Вот и лежит у меня… И больше не болтай, Марья, об этом. Не нашего ума эти бумаги. Случай приведет — Венедикт Петрович бумаги спросит. По его наказу я за ними на Кеть ездил… Вот так-то…
— Ну-ну, — понимающе закивала головой Катя. Ей хотелось отнестись к этому сообщению как можно равнодушнее, но мысли ее вдруг забурлили, как кипяток в таежном котелке, неостановимо, буйно. Ведь если ее партия проявляет заботу о Лихачеве, организует такой труднейший побег Ивану Акимову из Нарыма в Стокгольм, то как же она, курьер этой партии, активная
Лукьянов чувствовал, что девушка старается смягчить его резкость, но сразу переломить себя не мог. Он снова задымил цигаркой, покашливая в кулак, прятал глаза, прикрывая их густыми ресницами.
Вошла с подойником в руках Татьяна Никаноровна.
Катя не слышала, когда прошла она из кухни, направляясь во двор, но все равно приход ее был сейчас кстати.
— Небось таежные байки девчатам заливаешь? Они, охотнички-то, по этой части мастаки, — усмехнулась Татьяна Никаноровна. — А все-таки вот что, Степан: поди-ка поколи мне березовых дровец. От еловых дым да треск.
Лукьянов быстро встал, молча надел полушубок, шапку, вышел на улицу с поспешностью.
Весь этот день Катя в доме была одна. Старшие Лукьяновы ушли в соседнюю деревню проведать прихворнувшую сестру Татьяны Никаноровны, а Маша отправилась к Черновым. Выпало какое-то пустяковое заделье — отнести безмен, что ли. Ну, а у Черновых Тимофей дома. Вот Маша и задержалась "на минутку" — от утра до темна.
В тишине лукьяновского дома Катя вновь и вновь обдумывала всю ситуацию, в которой она оказалась.
Через несколько дней по указанию Насимовича ей предстояло вернуться в Томск. Если Акимов по-прежнему в безвестности, то не исключено, что Кате предложат возвратиться в Петроград. Да и какой смысл ей задерживаться в Сибири, когда там, в Питере, у нее работы непочатый край? К тому же близятся выпускные экзамены, пора садиться за книги.
Но закавыка была теперь в другом. Может ли она, имеет ли она такое право уехать отсюда, из Лукьяновки, не распознав досконально, что собой представляет связка бумаг Лихачева, находящаяся у Лукьянова на сохранении? Может быть, партийный долг и состоит в том, чтобы завладеть этой связкой бумаг, доставить ее в Петроград и вручить брату. Какая гарантия, что эти бумаги профессора Лихачева не будут здесь потеряны, или расхищены, или, что еще хуже, попадут в чужие руки? Катя, естественно, не знала всех конкретных забот своея партии, но из того, что говорили ей брат и Ваня, а также из того поручениия, которое возложено на нее в сьязи с побегом Акимова, ей было совершенно очевидно, что большевики приход рабочего класса к власти счтиают делом ближайшею будущего и им абсолютно небебезралично, у кого и где окажутся завоевания науки, ее истины и предначертания, добытые долгим трудом лучших умов России.
Разные проекты созревали в голове Кати в эти часы одиночества. Порой ей казалось, что она допустит непоправишую ошибку, если собствельымп пазами не осмотрит бумаги Лихачева. Но тут же она задавала себе вопрос: что это даст ей? Лихачев — крупный ученый, исследователь. Вероятно, бумаги его это материалы экспедиции. Значит, скорее всего в связке карты, полевые дневники, зарисовки. Все это Катя встречала в великом множестве в квартире Лихачева в Петрограде, когда изредка забегала к Ване. Да и у самого Вани полки его комнаты были забиты подобными бумагами, имевшими, кстати сказать, какой-то подержанный вид.