Сицилиец
Шрифт:
Гильяно поглядел Адонису в глаза, и тот не мог не восхититься открытостью и честностью его лица.
— Да, должен признать, я доверяю Аспану больше, чем тебе. Но я люблю тебя с самого детства. Своими книгами и мудростью ты обострил мой ум. Я знаю, что ты помогаешь матушке и отцу деньгами. И был верным другом во время моих бед. Но я вижу, ты завязан с «Друзьями друзей», и что-то подсказывает мне: именно это и привело тебя сегодня сюда.
И снова Адонис восхитился чутьем своего крестника. Он изложил Тури суть дела.
— Ты должен примириться с доном Кроче, — сказал он. — Ни французский
Он видел, что Тури взволнован и принял все сказанное очень серьезно.
— Тури, подумай о своей матушке, — пылко продолжал Гектор Адонис. — Ты не можешь вечно жить в горах и рисковать жизнью, чтобы увидеть ее несколько раз в году. А дон Кроче сможет добиться для тебя помилования.
Некоторое время молодой человек раздумывал, потом заговорил медленно и серьезно:
— Прежде всего хочу поблагодарить тебя за честность, — сказал он. — Предложение очень заманчиво. Но я дал себе слово избавить бедняков Сицилий от нужды, а у «Друзей», думается, цель не такая. Они служат богачам и политикам в Риме, а это — мои заклятые враги. Давай подождем и посмотрим. Да, конечно, я похитил принца Оллорто и наступил им на мозоль, но я даю жить Кинтане, хоть и презираю его. Терплю же я его из уважения к дону Кроче. Скажи ему это. Скажи ему это и скажи также, что я молюсь, чтобы настал день, когда мы сможем стать равными партнерами. Когда наши интересы не будут противостоять друг другу. Что же до главарей местных мафий, пусть делают что хотят. Я их не боюсь.
С тяжелым сердцем Гектор Адонис принес этот ответ дону Кроче — тот лишь кивнул своей львиной головой, как будто и не ждал ничего другого.
В последующие месяцы было предпринято три покушения на жизнь Гильяно. Первый заход разрешили сделать Гвидо Кинтане. Он, совсем как Борджиа, предусмотрел все до мельчайших подробностей. Гильяно, совершая свои вылазки с гор, частенько пользовался одной дорогой. Вдоль дороги лежали поля с сочными травами, куда Кинтана выпустил большую отару овец. Охраняли этих овец трое безобидного вида пастухов — выходцы из города Корлеоне и старые друзья Кинтаны.
Почти целую неделю при виде идущего по дороге Гильяно пастухи с почтением приветствовали его и по старой традиции подходили поцеловать руку. Гильяно вступал с ними в дружеский разговор; пастухи нередко принимали участие в действиях отряда, к тому же он всегда искал пополнение. Он не опасался за свою жизнь, так как почти всегда ездил с телохранителями, а часто с Пишоттой, который стоил по крайней мере двоих. Пастухи не были вооружены и одеты были легко — под такой одеждой оружия не спрячешь.
Но пастухи припрятали лупары с патронташами, подвязав их под брюхом нескольких овец в центре отары. Они ждали случая, когда Гильяно будет один, без охраны. Однако
Пишотта не стал терять времени. Он отобрал десять бойцов из своего личного отряда и окружил пастухов. Он принялся подробно их расспрашивать: чьи это овцы, как давно они пастушествуют, где родились, как зовут отца и мать, жену и детей. Пастухи отвечали, казалось, откровенно, но у Пишотты были доказательства, что они лгут.
Устроили тщательный досмотр и оружие обнаружили. Пишотта прикончил бы обманщиков, но Гильяно запретил это делать. В конце концов, никакого вреда они не причинили, все дело в Кинтане.
И вот пастухам велели отогнать овец в Монтелепре. А там, на главной площади, возвестить: «Идите, получайте подарки от Тури Гильяно. Каждому дому овцу и благословение Тури Гильяно».
При первой же просьбе пастухи должны были резать овец и раздавать их.
— Запомните, — напутствовал их Пишотта, — я хочу, чтоб вы были вежливы, как самая разлюбезная продавщица в Палермо, получающая с проданного проценты. И передайте наш привет и благодарность Гвидо Кинтане.
Дон Сиано действовал более примитивно. Он послал двух людей подкупить Пассатемпо и Терранову, чтобы они выступили против Гильяно. Но дон Сиано не знал, насколько предан был Гильяно даже такой зверь, как Пассатемпо. И снова Гильяно запретил убивать эмиссаров, но Пассатемпо лично отдубасил их и отослал назад с отметинами.
Третью попытку предпринял снова Кинтана. И на сей раз Гильяно потерял терпение.
В Монтелепре приехал новый священник, бродячий монах, чей облик свидетельствовал об умерщвлении плоти во имя веры. В воскресенье утром он отслужил мессу и показал людям свои священные раны.
Его звали отец Додана; это был высокий, атлетического сложения человек, который двигался столь стремительно, что его черная сутана так и развевалась над потрескавшимися кожаными ботинками. Волосы у него были белесые, а лицо — морщинистое и темное, как орех, хотя человек он был еще молодой. Через месяц о нем заговорил весь Монтелепре, так как он не чурался тяжелой работы, помогал местным крестьянам убирать урожай, возился с детишками, озорничавшими на улице, навещал больных старух дома и исповедовал их. И потому Мария Ломбарде Гильяно не удивилась, когда однажды в воскресенье он после мессы остановил ее возле церкви и спросил, не может ли он что-нибудь сделать для ее сына.
— Ты конечно же беспокоишься о спасении его души, — сказал отец Додана. — В следующий раз, как он придет навестить вас, пошли за мной, и я исповедую его.
Хотя Мария Ломбарде и была женщина верующая, но любви к священникам не испытывала. Однако отец Додана ей понравился.
Она знала, что Тури никогда не станет исповедоваться, но, может, сумеет использовать святого отца. И она сказала священнику, что передаст сыну о его предложении.
— Я готов даже пойти в горы, чтобы помочь ему, — сказал отец Додана. — Передай ему об этом. Моя единственная забота — спасать души, которым угрожает ад. А чем человек занят — это его личное дело.