Сигуатера
Шрифт:
— Та-тащит меня з-за шкирку, а с-сам чи-чирикает, — заикаясь, рассказывал Трыков, размахивая длинными руками.
— Ну ты даешь, доцент, — ухмыляется боцман, — дельфин и чирикает. Как воробей, что ли?
Трыков мгновенно багровел и обиженно говорил:
— Вы-вы к-книги чи-читайте, товарищ боцман, де-дельфины и-издают, как известно, з-звуки, на-напоминающие…
— Не перебивай, боцман, пусть травит.
— Да я что… Пусть. Ну и дальше что, доцент?
Несмотря на дефект речи, Трыков любит поговорить. Еще он любит писать письма девушкам.
Справедливости ради следует сказать, что не все в рассказах Трыкова вымысел. Он отплавал три «автономки» в Атлантике, и на его выходном пиджаке красуются два значка: «Отличник ВМФ» и «За дальний поход».
Трыков сутул, длиннорук, узкогруд, но при этом обладает удивительной физической силой. Судовую работу знает отлично и мечтает стать боцманом.
Дверь каюты без стука распахнулась. На пороге возникла долговязая фигура Афонина.
Трыков торопливо прикрыл локтем тетрадь и хмуро сказал:
— С-стучать надо. По-понял?
Лицо Афонина выражало разочарование. Он-то рассчитывал вытащить Трыкова из теплой койки, а тот сидит, строчит.
— Конспект на родину? Или послание любимой? Люби меня, как я тебя. Целую соленым флотским поцелуем, Семен С-Приветом!
Трыков молча смотрел на него.
Афонин вдруг выпучил глаза.
— Все! Понял! Ты пишешь роман. Дай-ка взгляну. Роман «А вчерась на флоте».
Трыков побагровел и, сжимая кулаки, двинулся на Афонина.
— Т-ты зачем явился, к-козел? И-издеваться, д-да? Я тебе…
— Сема, ты что, шуток не понимаешь?
Афонин открыл ногой дверь и выскочил в коридор. И уж оттуда крикнул:
— Псих, тебя старпом к себе срочно вызывает. В каюту. Писатель!
7
На сухогрузе «Солза» Кленкин оказался из-за несчастной любви. Год он старомодно ухаживал за операционной сестрой Мариной, которая, естественно, была на полторы головы выше удачливого хирурга. И дело шло на лад: Марина перестала носить туфли на высоком каблуке и покорно посещала с Кленкиным вечера органной музыки.
Но однажды Кленкин случайно услышал, как его невеста на лестничной площадке, где сестры устроили себе курилку, весело сказала подругам: «Девки, а ведь меня Хомячок кадрит всерьез. А что, выйду за него и нарожаю вам хомячат».
В тот же день «Хомячок» пошел в отдел кадров пароходства и попросил направить его на судно.
Кадровик разглядывал Кленкина с жалостливым участием и, хотя судовые врачи требовались, спросил:
— Вы хоть представляете, что такое море? Тут ведь, понимаете, и физические данные требуются.
— Вам кто нужен, хирург или силач-эксцентрик?
— Так-то оно так, — кадровик почесал лысину. — Ну, посидите в приемной.
Через десять минут Кленкина пригласили, и видно было, что кадровик навел справки, и поглядывал теперь на посетителя с уважением.
— На
— Мне, чем дальше, тем лучше, — Кленкин вздохнул. Мать уже вышла на работу, но, конечно, известие, что сын стал судовым врачом, ее не обрадует.
— Эх, росточку бы вам… сантиметров десять, — сказал кадровик.
— Ничего, я дамские сапоги на каблуках надену.
— Дамские не советую. На судах народ: ой-ей-ей! В рот водопроводную трубу не суй, враз откусят. Ну садитесь, коли так. Пишите заявленьице.
За месяц Кленкин привел довольно запущенное медицинское хозяйство на судне в образцовый порядок. Предшественник был ленив и знал только один путь: от камбуза в кают-компанию и обратно. Кленкин же потряс стармеха тем, что в первые две недели облазил судно от киля до клотика и проявил нездоровый интерес к системе биологической очистки фекальных вод. Система эта, в которой какие-то бактерии превращали естественные отходы в нечто вполне пристойное, вызывала у стармеха смутное недоумение.
Короткие ножки доктора мелькали то на трапе в машинное отделение, то в коридоре кормовых помещений. Капитан, человек суховатый, терпел его присутствие в штурманской рубке, где любознательный доктор неизвестно для чего листал лоции.
Особенно сильное впечатление на экипаж произвела дружба доктора с поварихой Агнией Михайловной по прозвищу Ага. Есть такие ядовитые лягушки в Африке.
Повариха была женщиной грубой, со сварливым неуживчивым характером. И при случае могла послать собеседника весьма далеко.
У помполита, человека бывалого, из военных моряков, стекленели глаза, когда Ага выступала на профсоюзном собрании с критическими замечаниями по поводу отсутствия на судне приборочного инвентаря и спецодежды для поваров.
Чем тронул суровое сердце поварихи доктор Кленкин, никто не знал.
И врачом доктор-коротышка оказался дельным. Во время стоянки в Адене у помполита прихватило сердце, и Кленкин без всяких там приборов поставил диагноз: «инфаркт миокарда», что, к сожалению, и подтвердили госпитальные специалисты, и помполита пришлось оставить на берегу.
Единственный, пожалуй, на судне человек, который не принял Кленкина, был старший помощник капитана Виктор Павлович Каменецкий.
Возможно, причина неприязни крылась в их поразительном внешнем несоответствии.
Старпом был красив хорошей мужской красотой, рост имел метр восемьдесят пять, светлые волосы зачесывал на изящный пробор и носил дорогую тропическую форму и фуражку, купленную в Амстердаме. Кленкин в простеньких подростковых брючках, оранжевых сандалетах, с младенчески пухлыми щечками и ранней лысиной на затылке смотрелся рядом с ним настолько комично, что, глядя на них, невозможно было сдержать улыбку.