Силач
Шрифт:
— К сожалению, ваш свидетель не может предстать перед судом.
— Я это знаю, но если вы отправитесь домой, встанете на колени перед распятием и как следует его попросите, уверена, он даст вам справедливый ответ.
— Именно это я и делаю каждый день.
— И?
— Когда мне уже кажется, что я слышу его ответ, я задаюсь вопросом: а кто я такой, чтобы рассчитывать, что сам Господь удостоит меня своим вниманием, и начинаю боятся, что впаду в грех гордыни, если поверю, что Он действительно меня услышал.
— Он всегда выслушивает
— Вы считаете меня достаточно смиренным?
— Не знаю, — честно ответила она. — Как не знаю и того, на каком основании человек, терзаемый подобными сомнениями, считает себя вправе диктовать волю Божию.
— Я никогда не считал, что имею на это право, — спокойно возразил монах. — И сейчас не считаю, что Господь или даже Святая Матерь Церковь лично возлагают на меня какие-то надежды. Я уверен, что если бы они действительно от меня чего-то ждали, я бы точно знал, что должен делать, — он снова старательно высморкался в грязный платок, словно пытался вытряхнуть ответ из собственных ноздрей. — Это люди ждут от меня решения, которое, вероятно, будет иметь касательство и к церкви; отсюда и все мои страхи допустить ошибку.
— «Если сомневаетесь, воздержитесь», как говорят.
— Если я буду воздерживаться, сеньора, то губернатор на другой же день назначит вместо меня какого-нибудь доминиканца, и тогда у вас останется весьма немного шансов выбраться на свободу, — он развел руками, давая понять, что делает все правильно и не видит никаких оснований менять свое поведение. — Ваша единственная надежда на спасение — если мы сможем доказать, что нет никаких оснований для судебного процесса. В этом случае дон Франсиско де Бобадилья не посмеет оспаривать мой авторитет, назначив нового дознавателя.
— И когда вы примите решение?
— Когда моя совесть это позволит. Брат Рафаэль де Порнасио, человек справедливый и понимающий, вел одно дело на протяжение целых восьми лет, прежде чем пришел к выводу, что астрология и алхимия — все же науки, и отнюдь не всегда они достойны осуждения, если только их не используют в целях незаконного обогащения или как предлог для изучения черной магии.
— Вы хотите сказать, что мне предстоит провести в заточении целых восемь лет? — ахнула пораженная немка.
— В любом случае, это все же лучше, чем окончить жизнь на костре, — сухо ответил монах. — Но вы не бойтесь: я все же не Рафаэль де Порнасио, да и времена сейчас не те. Но если вы согласитесь сотрудничать, то мы, возможно, покончим с этим делом гораздо быстрее, — тут он слегка отвлекся, с интересом наблюдая, как по его рукаву ползет огромная вошь, искренне пораженный ее размерами и наглостью, но при этом даже не пытаясь ее изловить. Затем вновь взглянул на собеседницу, внимательно изучая ее расстроенное лицо. — Так вы по-прежнему настаиваете, что не знаете, кто поджег озеро?
— Я не могу знать имен всех тех, кто был тогда на «Чуде», — ответила хитрая Мариана Монтенегро, уже успевшая обдумать, как надо отвечать на вопросы, чтобы не угодить
— Эти люди были всего лишь орудиями, сеньора, — заявил францисканец. — Не пытайтесь сбить меня с толку. Меня интересует, кто отдал приказ.
— Разумеется, не я. Все это время я пытаюсь вам объяснить, что я вовсе не испускала огонь из своих рук, как утверждает мой таинственный обвинитель. Из катапульты выстрелил кто-то из моряков, — она немного помолчала. — В этом и состоит разница между колдовством и боевым искусством: благодаря этому выстрелу мои люди одержали честную победу над капитаном де Луной, что, несомненно, привело его в ярость.
— Я уже сказал, что он не имеет никакого отношения к капитану де Луне. Мы это уже обсудили.
— Вы в этом абсолютно уверены, святой отец?
— Совершенно уверен.
— Вы говорили с ним?
— Не вижу в этом необходимости.
— Не видите необходимости? — вскричала немка. — На кону стоит моя жизнь, мне грозит смерть на костре. Святая Матерь Церковь в вашем лице может совершить непростительную ошибку, осудив невинного, а вы даже не видите необходимости в том, чтобы поговорить с человеком, который прячется в тени, но при этом, несомненно, держит в своих руках все нити этой гнусной интриги. Я, конечно, не настолько проницательна, чтобы понять вашу позицию, но если вы так уверены, что знаете истину, изложите мне ваши доводы.
— Не забывайте, сеньора, что если дворянин столь высокого ранга, к тому же родственник самого короля и преданный соратник губернатора Бобадильи, утверждает, что не имеет никакого отношения к этому делу — то кто я такой, чтобы сомневаться в его словах?
— Короли и герцоги так же отвечают за свои поступки перед Богом и церковью, как и последний крестьянин.
— В таком случае, Бог и церковь спросят с него сполна.
— Но тогда будет уже поздно: зло успеет свершиться.
— Разве в этом моя вина?
— А чем лучше убийцы человек, который может спасти жертву, но при этом ограничивается ролью безразличного свидетеля?
— А если свидетель тоже станет жертвой?
— Похоже, вы испугались.
— Я боюсь не того, что стану жертвой, а того, что перестану быть свидетелем, — ответил тот с тревогой в голосе. — И кто тогда сможет подтвердить, что все было именно так, как вы говорите? Кто тогда откроет нам истину, если среди свидетелей останутся одни лишь преступники?
С этого дня немка Ингрид Грасс стала совершенно иначе относиться к человеку, которого прежде считала едва ли не палачом, ибо поняла, что в глубине души брат Бернардино де Сигуэнса ощущает себя таким же узником, как и она сама.