Сильфида
Шрифт:
— Oh, vous, vous! [7] — игриво погрозила пальчиком Эмма и, стараясь отвлечь внимание гостя от плиты и выглядывавшего из-за занавески горшка, спросила, указывая на противоположный дом: — Vous avez rendu visite aux Rolitsky? [8]
— Oui, j'avais ete la [9] ,— ответил он. — По делу…
Очевидно, они оба не слишком были сильны во французском языке, говорили с трудом, не всегда правильно, но все же, стараясь
7
О, вам, вам! (франц.)
8
Вы были у Ролицкого? (франц.)
9
Да, я там был (франц.).
— Как же идут дела? — участливо спросила вдова.
На красивом лице гостя появилась гримаса. Он пренебрежительно махнул рукой:
— Стоит ли говорить о таких скучных и низменных вещах! Когда я с вами, я забываю обо всех хлопотах и огорчениях! Vous etes mon ange consolatrice [10] .
Эмма просияла от умиления и радости.
— Oh, parlez a moi avec le coeur ouvert! [11] — промолвила она тихо. — Правда, крылья у меня давно подрезаны, но я еще умею слушать и сочувствовать.
10
Вы мой ангел-утешитель (франц.).
11
О, говорите со мной откровенно! (франц.)
— Право, тетушка, вы достойны лучшей участи…
— Что ж! Ничего не поделаешь! Не будем говорить об этом…
— Я, право, не могу простить дядюшке, что… что он оставил вас в таком положении.
Эмма снова бросила взгляд в сторону плиты.
— Положение мое не такое уж плохое, я живу экономно… это верно; но мне большего и не надо, потребности у меня скромные. Игнатий был, возможно, человеком ограниченным, заурядным… я, быть может, вправе была мечтать о чем-то… о чем-то более возвышенном, но… он был хорошим, очень хорошим человеком, всегда думал и помнил обо мне…
— Ролицкий говорит, что, кроме тех денег, что вы дали мне взаймы, у вас есть еще капитал, который вы поместили у него…
— Конечно! Как же! У меня есть капитал.
— Он говорит, что три тысячи…
— Да, три тысячи у него и еще кое-где…
Гость, очевидно, прекрасно знал, что этого «кое-где» не существует, так как не проявил ни малейшего любопытства, а только прошептал, словно про себя:
— У меня три да там три, всего шесть!
Произведя это вычисление, он как бы очнулся и воскликнул:
— Бога ради, зачем я трачу приятные минуты на разговоры о таких низменных вещах…
— Пожалуйста, пожалуйста, — перебила его с живостью Эмма, ведь вы мой единственный друг и покровитель. А все
Слезы снова выступили у нее на глазах, и она протянула руку своему молодому родственнику.
— Ты носишь фамилию моего бедного Игнатия, — прошептала она. — Ты сын дорогого Болеслава, с которым я провела так много приятных минут… к тому же я чувствую, что у нас родственные души и ты способен понять ту безотчетную тоску и безутешную скорбь, которые…
— О да, да! — с жаром целуя руку Эммы, поспешил оборвать ее излияния Стась. — Да, я способен понять… Во мне вы найдете такую же родственную душу, как у моего покойного отца. Я помню, отец всегда говорил: «О, какое прелестное, воздушное создание жена моего брата! Зефир!»
В глазах у Эммы уже не было и следа слез. Она весело смеялась:
— Да, да! Неужели ты помнишь, что Игнатий и вся его родня называли меня «Зефир»? О, какая у тебя хорошая память! Впрочем, это было не так уж давно… — добавила она тише. — Когда я жила в доме у родителей, меня называли Сильфидой…
— Почему? Расскажите, пожалуйста, тетушка, почему? — наивно спросил гость.
Эмма чуть-чуть покраснела и невольно скользнула взглядом по своей фигуре.
— Я всегда была такой стройной, хрупкой… — прошептала она.
— Ага! — подтвердил Стась, но он заметно приуныл. Под наплывом каких-то неприятных мыслей веселость его угасала.
— Тетушка, — начал он, — зачем вы поместили свои деньги у Ролицкого?.. Он их держит в билетах, и вы получаете очень маленькие проценты…
— О! — перебила Жиревичова. — Я в этом ничего не понимаю…
— Зато я понимаю и говорю вам, что вы совершенно напрасно теряете большой доход.
Он посмотрел в окно и как бы вскользь заметил:
— Теперь выгоднее всего помещать деньги под залог помещичьих имений…
— О, помещики… это, конечно, вернее, — согласилась Эмма.
— Вот именно, я даже хотел спросить, не поместите ли вы эти три тысячи под залог моего имения?
— Mais comment! [12] — вскричала она. — С удовольствием! Почему ты мне раньше не сказал?
— Да так… Мне было как-то неудобно… mea culpa! [13] Я не выплатил еще проценты ни Лопотницкой, ни вам…
12
А как же! (франц.)
13
Моя вина! (лат.)
— Пустяки! Пустяки! Об этом и говорить не стоит! — ответила Эмма, беспокойно озираясь. Нетрудно было догадаться, что вопрос о процентах волновал ее меньше, чем незавешенная плита.
— Теперь очень трудно вести хозяйство, — продолжал гость. — Расходы и расходы… и не может же человек в самом деле заживо похоронить себя в деревне.
— Конечно! Похоронить себя в деревне! Бррр!
Она вздрогнула с явно непритворным отвращением.
— Итак, если вы хотите и можете…