Шрифт:
1. На лестнице
– Кто вы? – девичий голос звучал в темноте грозно и решительно.
– Марсель, – проговорил он быстро.
Кто знает, что у неё на уме? Вчера днём она выглядела и действовала весьма уверенно.
– Что за Марсель? Откуда вы? Почему я о вас ничего не знаю? – вопросы сыпались с её уст быстрее, чем он успевал обдумать и выдать ответ.
Смешно. Почему не знает. Да потому что, госпожа, очень уж мы с вами разные.
– Я служу графу Саважу.
– Служите? –
– Ничем. Я сам пообещал служить ему верой и правдой.
– Верой и правдой, – повторила она раздумчиво.
Протянула руку, коснулась его плеча. Пробежалась пальцами по груди. Не стала их убирать, остановилась прямо против сердца. Суматошно колотящегося сердца.
Он стоял ни жив, ни мёртв, потому что не понимал её намерений. Что она хочет? Он ведь не позволил себе по отношению к ней… ничего?
Или… её тянет к нему так же, как и его к ней – с того самого момента, как взгляды их впервые встретились вчера в гардеробной спасённой ими королевы? Он мгновенно понял, кто она, не смог не понять, ибо нечасто встречал в жизни подобных. Подобных себе. И они отличались от всех прочих… как земля от неба. И так же мгновенно понял, что между ними пропасть – потому что услышал её имя и вспомнил, чья она дочь.
Он второй день говорил себе – она слишком худа, она слишком бесцветна, она резка и сурова, она вовсе некрасива. Она не для него.
– Откуда ж вы взялись-то на мою голову, – вздохнула она.
Почти всхлипнула.
– Госпожа… вас проводить? – не дело это – стоять такому, как он, на узкой тёмной лестнице с дочерью королевского советника и внучкой маршала.
Даже если это дом высокопоставленного священнослужителя, и в том доме полный хаос.
– Куда? Куда вы можете проводить меня? – сказала она почти со всхлипом.
– Куда скажете. К её величеству, или в вашу комнату.
– А вы? Куда идёте вы? – спросила она быстро.
– Наверх. Я… там живу.
– Там… там что-то есть? Что-то ещё?
– Чердак, госпожа. Он очень пыльный.
– Зачем вам… на пыльный чердак?
– За любимой кружкой, – честно ответил он.
Внизу, на галерее собирались праздновать победу над еретиками, и по этому поводу есть, пить и петь песни. Господин Ли, хозяин дома, распорядился нести на галерею всё, для того потребное, а первым делом – гитары для господина Жанно и госпожи Лики. Господин Жанно очень уж хорошо поёт, и юная супруга ему под стать – тоже мастер, и песню спеть, и врагов побить, и словом приложить хорошенько. Одно удовольствие смотреть на такую славную пару. И отчего бы не посмотреть и не послушать? Потому что… О другом, о том, что само лезет в мысли второй день, не следует даже думать.
– Покажите… кружку, – вдруг быстро проговорила она. – И… чердак. Вдруг он не так плох, как вам кажется?
Опустила руку, вздохнула. Там, где её пальцы касались его, отчётливо жгло.
– Этот чердак… достаточно хорош для меня, – он улыбнулся, но в темноте видно не было. – Хорошо, госпожа, идёмте.
– Ступайте, – он услышал, как она вжалась в стену, пропуская его.
Он протянул руку, она приняла. Судорожно сжала её, он не смог не ответить тем же. Пальцы обоих разом сцепились и переплелись.
Да что это такое, в самом-то деле?
Он шёл на ощупь, уже выучил этот путь, и знал, что ступенек им осталось двадцать восемь, и что они уменьшаются кверху – тоже знал. А она – нет, и девичья нога соскользнула, и он мгновенно подхватил её второй рукой за что пришлось. Удержал. Она быстро нашла опору.
– Осторожнее, госпожа. Ступеньки маленькие.
Она шумно выдохнула. Взялась за него и второй рукой тоже. Но так у них не получилось бы пройти через узкий винтовой ход. Пришлось постоять, подождать, пока хоть немного выровняется дыхание, потом вновь переплести пальцы и пойти – он впереди, она за ним.
Наконец лестница привела их на чердак. Хорошо им самим смазанная деревянная дверь отворилась прямо в крошечную комнатку под самой крышей. Каменный пол, стропила, слуховое окошко – на крышу, и господин Жанно со своей госпожой Ликой даже лазали через него на ту крышу. Но… не на крышу же лезть, она же не дикая кошка!
Она оглядывалась, не выпуская его руки. Окошко было открыто по случаю хорошей тёплой погоды, снаружи доносилась музыка – на галерее начали-таки петь, внутрь глядела луна. И освещала трёхногий табурет, на котором стояла та самая глиняная чашка с парой глотков воды, и лежала одна из поясных сумок, и рядом на полу – оружие, шпага и кинжал. И плащ. И тот тюфяк, из которого ему было недосуг выколотить пыль. Да и всё, больше здесь не было ничего.
Он хотел было сказать, что вот, это чердак, и больше здесь смотреть решительно нечего, и пора отправляться обратно, но она повернулась, взяла его за запястья и жалобно сказала:
– Я не могу придумать больше ни единой ничего не значащей вещи. Здесь и вправду ничего нет. Но есть вы.
Он мгновенно провернул кисти и завладел обеими её ладонями. Сердце снова бешено колотилось, все ощущения, казалось, обострились до предела. Зажмурься он сейчас – и всё равно будет видеть это бледное лицо, эти светло-голубые глаза и золотые волосы. Её аура… необыкновенная, серебристая, мерцающая – окутывала её и тянула щупальца к нему. Он подозревал, что сам выглядит как-то так же.
Ауры некромантов не видны другим магам, но для подобных отщепенцев – как маяк в ночи. Говорят, у чистых магов жизни так же, но кто их вообще видел-то, магов жизни, Марсель вот – ни одного.
Но… внучка маршала и приближённая дама её величества.
Но… они одной крови и знают это.
Он не понял, кто первым потянулся к другому, но простое соприкосновение губ было равносильно ударившей в крышу молнии. И это подумал он, который всегда смеялся над поэтами, рассказывавшими про эти самые молнии и грозы! А потом вокруг поднялся ураган – и поглотил их обоих.