Сильные
Шрифт:
– Состязателям – честь и угощенье!
– Честь!
– Угощенье, да!
– Победителю – мою сестру в жены!
– А-а-а, буйа-буйа, буйакам!!!
– В жены!
– Мне в жены!
– Я лучший!
– Я!..
Береги себя, сынок. Боотуру это говорить бесполезно, но все-таки: береги. Хорошо, папа, я постараюсь. Ты не волнуйся, я очень-очень постараюсь. У нас все хорошо. Дядя Сарын свадьбу играть затеял…
В глазах предательски защипало.
– А кто драться станет – шиш ему вместо невесты!
– Шиш!
– Шиш оплеванный!
–
– Шиш!
– Шиш вместо угощения!
– Го-го-го!
– Голодом уморим!
– Хорошо сказал!
– Язык – во! Лопата!
Вижу, мальчик мой. Вижу. Ничего у вас не хорошо. Ты никогда не умел врать. Но Закон соблюден, и я не могу вмешаться. Однажды я уже переступил через самого себя. Второго раза я не переживу. Давай сам, а? Дальше сам, как получится… Сам? Нет, папа. Давай вместе. Ты только ничего не делай, а? Ты ничего не делай, а у нас все равно получится вместе. С тобой и с мамой. С Умсур, Нюргуном, Айталын, Мюльдюном… Вон нас сколько!
– Забияку угомоним! Изгоним!
– Изгоним, да!
– Вон! Кыш! Пусть проваливает!
– Уруй!
– Уруй!..
– Кырык!
– Сам ты кырык! Уруй! Уруй-айхал!
Папина улыбка таяла в небе. Солнце мазнуло теплыми пальцами лучей по лицу Закона-Владыки, по папиным густым волосам, едва тронутым сединой – и в шевелюре Сиэр-тойона на миг вспыхнули два блика.
Две золотые нити.
Я задохнулся, отступил на шаг. Всегда я был уверен: это сказка. В детстве мама рассказывала мне на ночь историю от трех волшебных волосках. С их помощью отец может выручить любого из нашей семьи. Спасти, вытащить из передряги… Золотой волос, протянутый мне с разверзшихся небес. Жгучая жижа в паучьем колодце – и золотой спасительный волос. Два солнечных блика в кудрях отца. Два! Теперь я не сомневался: раньше их было три.
Лысеешь, папа. Годы?
С вами облысеешь, сынок. Последний чуб выдерете.
Папа!
Юг затянуло голубизной. Кричи, не кричи, никого нет.
– Завтра – состязания! С утра!
– А сейчас?
– А сейчас – пир! Ешьте, пейте!
– Уруй!
– Уруй!
– Уруй-айхал!
– Уруй-мичил!
– Уруй!..
Буура Дохсун и Тонг Дуурай усыхали медленно, с явной неохотой. Исчезали, втягивались в тела доспехи и оружие, исполин и великан уменьшались в размерах…
– Я! Я – лучший!
– Ха! Я выиграю!
– Невеста моя! Никому не уступлю!
– Мне уступишь!
– Шиш!
– Тебе шиш!
– Выкуси!
Гомонили боотуры, орали слугам, чтоб несли кумыс и мясо. Много мяса, много кумыса! Очень много! Пировать будем! А завтра! завтра…
Ко мне подошла Айталын. Встала рядом, окинула пестрое сборище неприветливым взором. Сморщила носик:
– Сколько дураков собралось!
Поразмыслив, моя сестра уточнила, будто гвоздь забила:
– Один Кюн умный.
3. Ноготь на мизинце
– А я? – спросил я. – Я тоже дурак?
– Ты честный, – откликнулась Айталын. – Тебе не повезло.
– Честный дурак? А что? Даже
Айталын ткнула меня кулачком в бок:
– Молчи, дурак! Подслушают…
Я представил, что начнется, узнай женихи про Нюргуна, и похолодел. Тот самый? Самый Лучший? В ушах забубнил, захрипел голос покойника-Уота: «Хочу, чтобы самый. Другие – слабаки! Скука! Нюргуна хочу!» Тут бы таких Уотов в очередь выстроилось: «Сильный? Самый сильный? Я самый сильный! Выходи биться!»
– Убьют его, – пробормотал я. – Слишком их много, балбесов. Дюжина измотает, тринадцатый прикончит.
– Молчи, – повторила Айталын. – Никто и не узнает. Видал драку?
– Видал.
– Повезло еще, что Кюн справился. А ну как не справится?
Я не стал рассказывать сестре, что я думаю по поводу давешней драки. Драка? Это не драка была, а песня! Песня дедушки Сэркена, ага. Медный змей-восьминог, железный орел-двуглавец? Как же, помню! И вот: плеть из молний, огонь изо рта… Где ты, дедушка Сэркен? Прячешься? Признавайся: ты воспел? Я-то знаю, как оно на деле: колотушкой по башке, рогатиной под ребра. Или просто сдавили, душат, вздохнуть не дают. Никаких тебе молний, змеев с орлами… А чтобы один боотур двух других разнял – такого, наверное, даже ты, дедушка, не сочинил бы! Чудо из чудес! Однако ж разнял, и кто? Зайчик! По сравнению с этим плеть-молния, адьярай-огнеплюй – баловство, детская забава.
Легкое преувеличение, сказал бы дядя Сарын.
– Эй, Зайчик!
Приосанившись, Кюн Дьирибинэ что-то втолковывал Бэкийэ Суоруну. Одноглазый степенно кивал, соглашался. Вид у Зайчика был столь рассудительный, что меня аж зависть взяла.
– …прав, виноват – без разницы!
– Верно! – согласился Суорун. – А то в прошлый раз…
– В прошлый? – я подошел ближе.
– Ну, когда Буря с Тонгом сцепились…
– Так это у вас не впервые?!
– Какое там впервые!
– И что?
Одноглазый пожал плечами:
– Ничего. Разняли.
– Кто разнял?!
– Он и разнял, сын Первого Человека! Мой шурин! Уважаю, да!
Я уставился на Зайчика:
– Ты? Разнял?!
– Разнял! – Кюн гордо подбоченился. – Свадебное перемирие!
– Когда это ты успел?!
Мои собеседники задумались. Адьярай шевелил губами, Кюн загибал пальцы на правой руке. Рука Зайчика больше не висела тряпкой, пальцы прекрасно сгибались-разгибались. Ну да, на нас, боотурах, все зарастает, как…
– Вчера?
– Позавчера?
– Кюн, – я старался говорить внятно, словно ребенку втолковывал, почему рубаху не носят шиворот-навыворот. – Вчера тебя здесь не было.
– Врешь! А где я был?
– Ты был в Нижнем мире.
– Точно?
– Точней не бывает. Ты был в плену. В плену у Уота Усутаакы.
Зайчик моргнул. Открыл рот, собираясь ответить. Клыки! Клыки исчезли. Зубы парня выглядели острее, чем до пленения, и только. Шея? Короста, подозрительно смахивавшая на чешую, сошла. Обычные царапины, пустяк.