Сильные

Олди Генри Лайон

– Вот оно и перевешивает, дружок. Мешает адаптации.

– Врешь ты мне, дядя Сарын. А как же Айталын?

Дядя Сарын завел новую песню: момент самоосознания, замещение прошлого, ложная память, экстраполяция, психовозраст…

– Черт его знает, дружок, – наконец признался он. – Черт знает, а я нет. Ты забудь, что я тебе наболтал. Ерунда это, ерунда на постном масле. Одним вернуться – плюнуть и растереть, другим – как гору поднять. Может, все зависит от яркости переживаний?

Вот это я понял. Яркость переживаний? Этого добра у меня – хоть собак корми! Потому я и не мог до конца вернуться.

Не мог или не хотел?

–

Ты кто? – спросил мальчик постарше. – Чего ты здесь ходишь?

Я пожал плечами:

– Юрюн. Просто так хожу.

– Юрю-у-у-ун…

Он толкнул меня в грудь. Я попятился, но сзади уже стоял на четвереньках другой мальчик, и я упал. Когда я встал, мальчики смеялись. Они еще смеялись, когда я протянул руку, но уже иначе. Кажется, они не сразу поверили в то, что видят.

Я сгреб в горсть куртку обидчика. Поднял на уровень своих глаз, легонько потряхивая. Для мальчика это оказалось высоко, слишком высоко. Он начал кричать и кричал все время, пока я с ним разговаривал. Его приятели тоже кричали, но издалека.

– Сильным можно завидовать, – объяснил я. – Сильных нельзя задевать. Да расширится твоя голова, слабый! Да будет стремительным твой полет!

И бросил его за забор.

Вечером к нам домой пришли его родители. Я думал, они явились защищать сына. Папа тоже так думал и приготовил целых две речи: обвинительную в их адрес и защитную – в мой. Речи не понадобились. Наш виноват, сказали родители. Он больше не будет. Он никогда не будет, ни при каких обстоятельствах. Не идиот же он, в конце концов! Вы, главное, скажите вашему, чтобы он… Нет, не надо. Скажите, что мы не имеем претензий. Или лучше мы сами скажем. Юрюн, мы не имеем к тебе претензий. Спасибо, до свиданья, заходите в гости.

Можно ли выложить запись в сеть? В какую сеть? Кто-то из ребят записал инцидент на телефон? Инцидент? Телефон?! Выкладывайте, я не против.

К ночи мне стало плохо. Я лежал пластом, весь мокрый, хоть выкручивай. Кости превратились в студень, мышцы в тряпки. Сильный? Муха сожрала бы меня без хлеба. Сердце колотилось так, словно у меня в груди завелась собственная черная дыра, желающая освободиться. Мама смерила мне температуру, охнула и выбежала из комнаты. Врачи приехали мгновенно; казалось, они дежурили под окном. С врачами примчались встревоженные умники. За нами бдительно следили, как за всеми, кто вернулся с просторов Осьмикрайней, и мое здоровье очень волновало умников. Как ни странно, они еще не знали о моем конфликте с мальчиком, который больше не будет. Вы еще помните, что такое конфликт? Спросите дядю Сарына, и он вам объяснит: это когда кулак о кулак. Выяснив, что произошло, умники всполошились и кинулись меня лечить. Я был первым, кто продемонстрировал ученому улусу, что значит быть сильным. Впрочем, спустя три дня я остался первым, но перестал быть единственным, и умники разделили свое внимание между всеми обозначившими себя боотурами, оставив меня в относительном покое.

Неделя, и я выздоровел.

Когда на меня случайно наехала машина с нетрезвым водителем, я отлеживался вдвое дольше. Что стало с водителем, я не знаю. Что стало с машиной, я видел, и мне это не понравилось. Наезд не причинил мне забот, все заботы родило мое превращение в боотура. Я уже понял, что мне суждено валяться гнилой шишкой всякий раз, едва природа сильного возьмет свое. И однажды я не встану вовсе, как загнанный конь.

Спрашиваете, откуда я это узнал? Ну, во-первых, я не такой

дурак, каким кажусь. А во-вторых, когда Мюльдюна увезли в реанимацию… Нет, ничего. Он выкарабкался, он крепкий. Но врачи сказали папе, что второго раза Мюльдюн не переживет. Папа сказал это маме, мама велела не говорить мне, но папа не послушался. Он должен знать, возразил папа.

Папа суров, и это папа.

Сила – такая упрямая штука. Если где-то прибудет, где-то обязательно убудет. Нам, боотурам, для полноценных изменений не хватало силы, рассеянной в здешнем времени, а может, пространстве. Раньше, пока время горело в Нюргуне, а путь на небеса лежал через горный проход Сиэги-Маган-Аартык, у нас всего было в достатке, а теперь… Да расширится моя голова! – и я ем поедом сам себя. Да будет стремительным мой полет! – и, сильный, я беру силу в печени, хребте, становой жиле Юрюна Уолана. Усохший, я вынужден платить за это неподъемную цену. Если где-то прибудет…

Нарушение метаболизма, объяснил мастер Кытай. Нервное и физическое истощение. Нужно беречься, парень, если хочешь жить. Хочу, сказал я. Что вы тут делаете, мастер Кытай? Это ваша Кузня? Он засмеялся: «Кузня? А что? В какой-то мере кузня…» Кузнец притворялся, что мы незнакомы. Он очень плохо притворялся. Когда мы выбрались из его лаборатории, куда меня привели умники, кузнеца в холле ожидала жена с маленькой дочкой.

– Привет, Куо-Куо!

– Юрюн! – обрадовалась девочка. – Юрюнчик!

Кузнечиха дернула ее за рукав, и они быстро ушли. Меня позже часто таскали к мастеру Кытаю для анализов и тестов. Его семью я больше не встречал: наверное, прятались. Сам же кузнец все время шутил, щелкал меня по носу, угощал конфетами, и я понимал: боится.

– Я никому не скажу, – пообещал я, когда мы остались с глазу на глаз. – Честное слово! Если вы не хотите, я буду молчать.

– Эх, парень, – вздохнул кузнец. – Славный ты парень…

Никто не сохранил прежних талантов. Ни папа, ни Бай-Баянай – я встретил духа охоты в клинике у стоматолога – ни даже дядя Сарын, который утратил свои чудовищные веки и теперь смотрел на мир обычными, карими, безопасными глазами. Никто, кроме нас, боотуров. Думаю, если бы не мы, умники вообще не поверили бы рассказам вернувшихся. Но боотуры – это такие создания, кого просто так не спишешь со счетов. Очень уж мы сильные, даже если мы – аргументы.

Там же, в клинике, у меня состоялась еще одна встреча.

– Уот?

– Кэр-буу! Юрюн!

– Уот! Как я рад тебя видеть!

– Буо-буо! А я тебя уже видел!

– Где?

– В Кузне! Я в колыбели лежал, в железной, а ты по коридору шел. Дверь стеклянная, все видно…

– В колыбели?

– Ага!

Уота месяц назад грабили. Ну, хотели ограбить. Остановили, спросили закурить; один лихой человек-мужчина подкрался сзади и обрезком трубы: арт-татай! Над входом в отделение банка висела камера, она всё записала.

– Я без чувств свалился, – Уот развел руками. – Ну, потом. Меня и оправдали. Трубой ведь били, не газетой! Лежал, значит, лежмя, не видел, как мутант в броне эту восстанавливает… А, справедливость! Ты что, не помнишь, каков я в доспехе?

– Помню, – кивнул я. – Восстановил, да?

– Ну! А, буйа-буйа-буйакам! Полиция отстала, другие прицепились. На медосмотры гоняют…

– А здесь ты что делаешь?

– Зуб вставляю. Когда падал, выбил…

– Чамчай с тобой? Она тут?

– Зайдите к доктору, – велела медсестра.