Сильные
Шрифт:
В общем, второй день я выдержал чудом. Досидел, доздравствовался, до дома в темноте сам дошел. Баранчаю меня даже поддерживать не пришлось. Ну, почти…
– Доброй службы!
Впереди, сколько хватает глаз, высятся скалы. Клыки хребтов растут из облаков, словно из бледных обескровленных десен. Вершины вгрызаются в следующий облачный слой, а перед нами темнеет вход в ущелье.
Нас ждут:
– Легкой дороги!
– Пусть расширятся ваши головы!
– Доброй службы, Ала Дяргыстай!
– Да будет стремительным ваш полет!
–
Этих двоих я сразу узнал. Как не узнать небесных стражей? Помните, мы с Мюльдюном мимо них пролетали? Они Буксат-Хара, вожака заставы, кормили, а нам удачи пожелали. Сбылось: все у нас хорошо! Легкая рука у боотуров. Вернее, руки. Легкие. А на первый взгляд и не скажешь, особенно у Ала Дяргыстая. Такой ручищей, как у него, быка прихлопнуть – раз плюнуть. Да ведь мы похожи! В смысле, мы с Мюльдюном – на Ала Дяргыстая и Кюна Эрбийэ. Один здоровенный, кряжистый – гора! Другой вдвое меньше, но аж звенит, на месте приплясывает. Вестник, гонец – стрела! И кони хозяевам под стать. Вырасту – стану вроде Кюна Эрбийэ, у богов на посылках. Конь у меня и сейчас не хуже. Да что там – лучше! Скачки бы устроить…
– Вижу, мастер Кытай постарался.
Я подбочениваюсь. Сбиваю шапку на затылок. Выпячиваю грудь. Приятно, чего там! Сейчас я усохший, без доспеха, но Ала Дяргыстай и так все видит, не хуже дяди Сарына.
Кюн Эрбийэ смеется:
– Дьэсегей-тойон [33] дурного коня не выберет.
Выходит, они не обо мне? О Мотыльке говорят?! Я сперва обижаюсь, а потом радуюсь: сам Дьэсегей-тойон мне Мотылька подобрал! Стал бы лошадиный бог для кого попало стараться?
33
Бог-покровитель лошадей.
– Проезжайте, – кивает Ала Дяргыстай. – Вам путь на небо всегда открыт.
Стражи расступаются. Мы въезжаем в ущелье.
– Мы уже на небе, Мюльдюн?
– На небе.
– Скоро дома будем?
– Нет.
– Почему?
– Едем от обода. По Сиэги-Маган-Аартык.
И замолкает, словно все объяснил.
Так мы на небесном ободе?! Почему он не крутится? Я оглядываюсь. Мимо входа в ущелье несется безумный хоровод – обрывки облаков. Совсем как в Елю-Чёркёчёх: сперва вращался остров в горящей реке, а потом – горящая река вокруг острова. С ума сойти! Про Сиэги-Маган-Аартык нам пел дедушка Сэркен. Проход широкий – девять конных боотуров бок о бок проедут! Дно гладкое, загляденье: хочешь, наперегонки скачи, хочешь, в кылыы прыгай. Стены отвесные, уходят в небеса – в которые, кстати? – а само ущелье прямей стрелы. Должно быть, его в скалах одним ударом прорубили. Далеко впереди, под облачным козырьком – солнце. Мы едем к нему. Едем-едем, едем-едем… Маленькое оно тут, солнце. И глаза не слепит. Солнце к небу ближе, чем к Среднему миру, так? Раз ближе – значит, больше. Почему же оно меньше, чем на земле?
Спросить у Мюльдюна? А, бесполезно. Другое спрошу:
– Мюльдюн, а Мюльдюн?
– Ну?
– А тебе коня тоже Дьэсегей-тойон подбирал?
– Угу.
– И не подобрал?
– Угу.
–
– Не уродился мой конь.
Как это – не уродился? Ох, чую, лучше не спрашивать.
– А облако тебе кто дал? Дьэсегей-тойон?
– Угу.
– Так его можно тоже лошадью считать?
– Дьэсегея?!
– Облако!
– Не знаю. Вряд ли.
– А много еще боотуров, как ты, не на конях ездит?
Мюльдюн морщит лоб. Хмурится. Вспоминает.
– Из айыы – я один. Из адьяраев – много.
– Как Уот на арангасе?
– Угу.
Я припоминаю разговор с Баранчаем. Если Баранчай, по его словам, похож на Мотылька, то Уотов арангас…
– Его арангас – как твое облако?
– Нет.
Брат чешет в затылке. Уточняет:
– Как твой конь.
Ну вот, и Мюльдюн туда же! Все к моему Мотыльку в родичи набиваются! Ладно, Баранчай, но арангас адьярайский?!
– Почему?!
– Потому что живой.
– Арангас – живой?!
– Угу.
– А твое облако?
– Нет.
– Ну да, оно же облако. А арангас? Он ведь деревянный!
Шершавые доски. Сучки. Я еще занозу загнал. Придумает тоже – живой! Ну, ходит – и что с того? У Мюльдюна облако вообще летает, а неживое!
– Не деревянный. Не арангас.
– Шутишь?
Мюльдюн мрачнеет. Назвать его шутником – хуже обиды нет.
– Тварь какая-то. Из Нижнего мира. Ее в Кузне перековали, как твоего Мотылька. Теперь превращается. В арангас, например.
– Тварь?! Ее мастер Кытай перековывал?!
– Угу.
Мюльдюн бьет пятками по бокам облачных саней. Исполинский снежок уносится вперед по Сиэги-Маган-Аартык. Меня обдает ветром. Кто быстрей?! Мотылька подгонять не приходится: чтобы неживое, понимаешь, облако нас, живых, обставило? Не бывать позору!
Мчусь следом. Камень стен сглаживается – две черные ленты. Ленты блестят, копыта грохочут, в ответ – эхо. Словно целый отряд по ущелью скачет. Мотылек тетивой натянулся – врешь, брат, не уйдешь! Догнали! На два корпуса обошли. Замечательный у меня конь…
На галопе не поговоришь. Мюльдюн, видать, того и добивался. Ну и ладно. Я и так столько узнал – голова пухнет, вот-вот расширится!
Во-первых, мастер Кытай всех перековывает: боотуров, коней, адьярайских чудищ. А что? Работа как работа. Кузнецу все едино: я, Уот, Мотылек, арангас. А во-вторых, арангас Уота – живой, если Мюльдюн не врет. Нет, не врет. Он или правду говорит, или молчит, как насчет брата Нюргуна. Нюргуна я ему еще припомню, но речь сейчас об Уоте и его помосте. Живую тварь – ножиком?!
Ну да, я вам еще не рассказывал. Уот мне свистульку на память подарил. Помните, мы с ним роднёй друг перед другом хвастались? Когда светать начало, Уот достал ножик и отчекрыжил от своего арангаса кусок. Вырезал олененка, свистнул в него: у меня аж уши заложило! Подарок, сказал. На память. Я обиделся – что-то часто я обижаться стал! За малышню меня держат, да? Свистульки дарят, да? Слабак я? Мелкота?! Обиделся, но подарок взял. Поблагодарил, согласно обычаю. Уот сейчас и правда сильнее, не стоит его сердить почем зря. Вот вырасту – тогда посмотрим, кто слабак!